— Где именно, сударь? — спросил Филипп.
— Около здания Королевской кладовой.
— Совершенно верно, — заметил Филипп.
Неожиданно выражение радости сменилось на его лице мрачной подозрительностью:
— А почему вы привезли ее так поздно, барон?
— Сударь! Вы можете понять мое затруднительное положение, — не удивившись вопросу, отвечал он. — Я не знал адреса вашей сестры и приказал своим людям доставить ее к маркизе де Савиньи, одной из моих приятельниц; она живет недалеко от королевских конюшен. А этот славный малый — вот он, перед вами, — это он помог мне поддерживать мадемуазель… Подойдите, Контуа.
Бальзамо махнул рукой и из фиакра вышел человек в королевской ливрее.
— Этот славный малый служит в королевских конюшнях, он узнал мадемуазель, потому что отвозил вас однажды из Ла Мюэтт в ваш особняк. Мадемуазель обязана своей необычайной красоте этой счастливой случайностью. Я приказал посадить ее в фиакр рядом со мной и вот теперь имею честь вам доставить со всем моим почтением мадемуазель де Таверне менее пострадавшей, чем вы ожидали.
Он почтительно передал девушку на руки барону и Николь.
Барон впервые в жизни ощутил на глазах слезы и, подивившись своей чувствительности, не стал скрывать их. Филипп подал здоровую руку Бальзамо.
— Сударь! — обратился барон к Бальзамо. — Вы знаете мой адрес, знаете, как меня зовут. Прошу вас требовать от нас все, что хотите, в воздаяние за оказанную нам услугу.
— Я лишь исполнил долг, сударь, — отвечал Бальзамо. — И потом, вы в свое время оказали мне гостеприимство.
Поклонившись, он пошел прочь, не отвечая на приглашение барона зайти в дом.
Обернувшись, он прибавил:
— Прошу прощения, я забыл оставить вам точный адрес маркизы де Савиньи; она живет в своем особняке на улице Сент-Оноре, рядом с монастырем фейянов. Я вам сообщаю это на тот случай, если мадемуазель де Таверне сочтет своим долгом нанести ей визит.
В его объяснениях, во всех этих деталях, в нагромождении подробностей Филипп, да и барон чувствовали любезность, глубоко их тронувшую.
— Сударь, — заметил барон, — моя дочь обязана вам жизнью.
— Я знаю это, сударь, я счастлив и горд этим, — сказал Бальзамо.
На этот раз Бальзамо в сопровождении Контуа, отказавшегося от вознаграждения, предложенного ему Филиппом, сел в фиакр и уехал.
Почти в ту же секунду Андре открыла глаза, будто приходя в себя с отъездом Бальзамо.
Некоторое время она не могла говорить, ничего не слышала и смотрела вокруг испуганными глазами.
— Боже мой! Боже мой! — прошептал Филипп. — Неужели Господь вернул нам ее только наполовину? Уж не сошла ли она с ума?
Казалось, Андре поняла его слова и покачала головой. Однако она по-прежнему не произносила ни слова и будто находилась во власти сильнейшего возбуждения.
Она стояла возле скамейки и указывала рукой в ту сторону, где исчез Бальзамо.
— Довольно! Этому должен когда-нибудь наступить конец. Помоги сестре войти в дом, Филипп.
Молодой человек подхватил Андре здоровой рукой. Другой рукой девушка оперлась на Николь. Андре двигалась словно во сне. Так они вошли в дом и добрались до своего павильона.
Только здесь к ней вернулся дар речи.
— Филипп!.. Отец! — прошептала она.
— Она нас узнаёт, она нас узнаёт! — вскричал Филипп.
— Конечно, узнаю?! Господи! Что же это было?
Андре закрыла глаза, но на сей раз не потому, что потеряла сознание, а засыпая спокойным сном.
Николь, оставшись наедине с Андре, раздела ее и уложила в постель.
Вернувшись к себе, Филипп увидел врача: предупредительный Ла Бри сбегал за ним, как только нашлась Андре.
Доктор осмотрел руку Филиппа. Перелома не было, рука была только вывихнута. Доктор сильно надавил на плечо и вправил его плечо в сустав.
Беспокоясь за сестру, Филипп пригласил врача к постели Андре.
Доктор пощупал у девушки пульс, послушал ее и улыбнулся.
— Ваша сестра спит спокойно и безмятежно, как ребенок, — сказал он. — Пусть она спит, шевалье, ей ничего больше не нужно.
А барон, едва убедившись в том, что его дети живы, заснул крепким сном.
LXX
ГОСПОДИН ДЕ ЖЮСЬЁ
Давайте еще раз перенесемся в дом на улице Платриер, куда г-н де Сартин посылал своего агента. Мы увидим там утром 31 мая Жильбера, лежащего на матрасе в комнате Терезы, а вокруг него — Терезу, Руссо и их многочисленных соседей, с ужасом наблюдающих за тем, каковы могут быть последствия большого праздника, от которого еще не оправился Париж.
Бледный, окровавленный Жильбер открыл глаза. Едва придя в себя, он приподнялся и попытался оглядеться, полагая, что все еще находится на площади Людовика XV.
Сначала на его лице отразилось глубокое беспокойство, затем огромная радость, которую ненадолго затмило облачко печали, снова сменившееся радостью.
— Вам больно, друг мой? — спросил Руссо, ласково взяв его за руку.
— Кому я обязан спасением? — проговорил Жильбер. — Кто вспомнил обо мне, одиноком страннике в этом мире?
— Дитя мое, вас спас тот, кто не дал вам умереть, кто подумал о вас. Это тот, кто обо всех нас думает.
— Все-таки это неосторожно — разгуливать в такой толпе, — проворчала Тереза.
— Да, да, неосторожно, — хором поддержали ее соседки.
— Как можно быть неосторожным, — возразил Руссо, — там, где не ожидаешь опасности? А как можно предвидеть опасность, отправляясь посмотреть на фейерверк? Если в этом случае настигает опасность, это не значит, что человек неосторожен, это говорит о том, что ему не повезло. Вот мы рассуждаем об этом, а разве мы не поступили бы так же?
Жильбер огляделся и, заметив, что он лежит в комнате Руссо, хотел было заговорить.
Но от этого усилия кровь пошла у него горлом и носом, и он потерял сознание.
Руссо был предупрежден хирургом с площади Людовика XV, поэтому нисколько не растерялся. Он ожидал такого исхода, и поэтому положил больного на голый матрац без простынь.
— А теперь можете уложить бедного мальчика в постель, — сказал он Терезе.
— Куда же это?
— Да сюда, на мою кровать.
Жильбер все слышал; крайняя слабость мешала ему немедля ответить, однако он сделал над собой усилие и, открыв глаза, возразил:
— Нет, нет! Наверху!
— Вы хотите вернуться в свою комнату?
— Да, да, пожалуйста.
Он ответил скорее взглядом, нежели губами. На его желание повлияло воспоминание более сильное, нежели его страдание, способное, казалось, победить даже его разум.
Руссо, будучи натурой весьма чувствительной, вероятно, понял его.
