Нет на нем эф. Спят они где-то до утра… В ветвях? в стволе?..
Но вдруг не все они спят?..
А вдруг у них есть ночной эфа-страж, и он алчно глядит на меня, и ждет меня? А?..
Опять я чую, как зверь, что кто-то глядит на меня… что я дичь уготованная…
— Гуля, Гуля Сарданапал, спаси меня!..
…Мне мало Пророков, и я прошу помощи у усопшей возлюбленной моей…
Да!.. да! да! да! да!..
…И я неслышно подхожу к Дереву…
Я трогаю его ствол голыми перстами…
Я жду, когда мои пальцы перестанут дрожать…
И они перестают дрожать…
Я тоже устал жить!.. Я тоже хочу умереть… да!.. Но я хочу помочь людям и покарать бесов, хотя мудрецы говорят, что кто борется с бесами — сам становится бесом…
Я трогаю древнюю, измученную кору Дерева-Исполина, и кора сыплется в моих перстах…
Дерево древнее… Уже сыплется оно…
Как ненужная, отжившая чешуя у змей…
Это Дерево — Змея?.. Да?.. Да…
…Но так мне легче лезть на него, кроссовки мои прилипают к сыпучему стволу…
И я тихо, по-кошачьи, лезу к ветвям, где тысячи малиновых, атласных, огромных ягод тесно ждут меня, лоснятся, переливаются от лунного света…
Луна бессмысленно и равнодушно плывёт из-за гор…
Я знаю, что после китайских атомных испытаний в Синьцзяне это Дерево заболело лучевой болезнью, и эфы его занемогли, и черешни…
И, боясь облученья, я тороплюсь…
Я голыми перстами быстро набираю полную сумку тугих, гладких ягод…
Так хочется съесть хотя бы одну!..
Такая она соблазнительная, сокочреватая, томительная!..
Но я уже знаю, что таит эта ягода…
Сумка полна ягод, и я слезаю на землю и осторожно высыпаю урожай в огромный чемодан…
Я три раза влезаю на Черешню и наполняю сумку, и высыпаю в чемодан добычу…
И только один раз — только один раз! — но и этого было бы достаточно — когда я доставал, трогал на ветви дальней атлас плода, я почувствовал, что мои пальцы скользят по чешуе…
Я замер…
С ветви на меня глядела эфа… редчайшие овальные зрачки лучисто, сонно, воспаленно глядели на меня… и допотопные рожки трепетали… И мне бешено захотелось погладить их, как котёнка по ушкам…
И я зачарованно, влюбленно, неотвязно глядел на эфу…
О Боже… я же давно, с самой первой нашей встречи, влюбился в это древнее чудо…
…Сейчас она свистнет, зашипит, и тысячи её сестер и братьев проснутся, очнутся и бросятся на меня — и что тут кожаный комбинезон мой и трепетная жизнь моя?..
Но она закрыла глаза…
Но она потушила, смирила янтарные, овальные зрачки свои?.. И замерли дремучие рожки её?.. А?..
Иль она пожалела! иль она полюбила меня!.. А?..
Иль она не хотела жить… Как и я?..
Не хотела жалить-убивать…
Потому что когда змея убивает — она живет…
Я понял: она хотела бездонно спать, чтобы ей снились древние её Цари…
Чтобы ей снился голый великий Царь Дарий Гуштасп I на Золотом Троне в объятьях трех священных Эф…
Я понял, что я прервал тысячелетний, царский сон священной, вымирающей, уходящей в вечный сон змеи…
…Эфа, эфа, сестра, спи! спи! спи!.. Гляди, лелей свои змеиные сны…
…Мой чемодан был полон малиновых ягод.
И я осторожно закрыл его… И поднял. Он был тяжелый. В нем было двадцать килограммов черешен…
И почти в каждой — таилась Эфа!..
Коралловая, смертельная Эфа!..
Эфа — любовь и смерть Царей!..
Эфа — любовь и смерть моя!..
Но я не знал…
Тогда!..
…Таджикские таможенники на аэродроме узнали меня, как известного ученого, нобелевского лауреата и сына легендарной, героической Людмилы Соболевой…
Да и за годы жизни в Таджикистане я хорошо изучил таджикский, древний язык…
Язык тех древнеперсидских Царей… тех священных коралловых Эф…
И таможенники, улыбаясь, кланяясь почтительно пропустили меня, и даже не стали просвечивать мои огромный чемодан…
Эфа!.. Любовь и смерть моя…
Глава двенадцатая
Я УБИЙЦА…
…Убийца, прежде всего, убивает себя…
…В Последние Времена люди возлюбят зверей больше, чем
человеков… А одежды жен и дев станут прозрачны до косточки…
…Я прилетел в Москву ранним снежным утром — после таджикской осенней теплыни — дико и остро
