хочет, чтобы чехословаки не слишком очаровывались Красной Армией, чтобы затем им не слишком разочаровываться. Он, тов. Сталин, хочет, чтобы чехословаки поняли психологию, поняли душу рядового бойца Красной Армии, чтобы они поняли его переживания, что он, рискуя все время своей жизнью, прошел большой и тяжелый путь. Тов. Сталин сказал, что он поднимает бокал за то, чтобы чехословаки поняли и извинили бойцов Красной Армии»[580].
В этом пассаже проглядывает глубокое понимание психологии советского воина, понимание истинных причин отдельных эксцессов, сопровождавших выполнение Красной Армией миссии по освобождению оккупированных гитлеровской Германией стран Восточной Европы, а затем и самой Германии от фашистского режима. Случаи насилия и мародерства имели место в тот период, и от этого никуда не уйдешь. Однако совершенно несправедливо эти случаи возводить в обычную практику советских войск и на такой основе делать далеко идущие выводы, как делают некоторые авторы, в том числе и российские.
Сталин в своём выступлении ничуть не оправдывает эти эксцессы: он лишь вскрывает их глубинные причины и, к тому же, просит извинения. Причем следует особо подчеркнуть, что через соответствующие органы (особые отделы) по строгому указанию Верховного случаи такого рода эксцессов служили предметом специального рассмотрения и наказания виновных. Следует особо отметить, что, когда Красная Армия вступила на территорию Германии и ее союзников, были приняты чрезвычайные меры против возможных (по понятным причинам: ведь многие советские воины потеряли родных и близких, их дома были уничтожены и т.д. в период фашистского нашествия – Н.К.) бесчинств и мести по отношению к мирному населению. 19 января 1945 г. Сталин подписал приказ, который требовал не допускать грубого отношения к местному населению. Он был доведён до каждого солдата. В развитие приказа Верховного Главнокомандующего последовали приказы Военных Советов фронтов, командующих армиями, командиров дивизий и других соединений. Так, к примеру, приказ Военного Совета 2-го Белорусского фронта, подписанный маршалом Рокоссовским, предписывал мародёров и насильников расстреливать на месте.
Это были, так сказать, меры оперативного военного характера, призванные пресечь в корне всякого рода случаи насилия, мародерства и т.п. действий. Но Сталин не ограничивался только мерами репрессивного характера: он счел необходимым провести и соответствующую политико- идеологическую работу, чтобы не только войска, но все население страны осознали, что наступил новый этап войны – этап победоносного ее завершения, и этот этап диктовал необходимость выработки и иной психологии. Речь шла о том, чтобы в армии и стране не получили широкого распространения идеи мести в отношении всего немецкого народа. Красная Армия, как и весь советский народ, вели войну не во имя того, чтобы отомстить за все неизмеримое зло и бедствия, обрушенные на них гитлеровской Германией. Это была не война во имя возмездия, а война за справедливость, которая исключала месть в качестве инструмента достижения главных целей справедливой войны.
Уже к началу вступления нашей армии на территорию Германии по указанию Сталина газета «Правда» опубликовала статью Г.Ф. Александрова, носившую директивный характер под характерным заголовком «Товарищ Эренбург упрощает.» В ней, коротко говоря, содержалась мысль о том, что Красная Армия вошла в Германию не с целью отомстить немцам за все, что они причинили нашей стране и нашему народу. Ее цель – освобождение самого немецкого народа от гитлеровского фашизма, поэтому ни о какой мести не идет речь. Смысл статьи носил очевидно выраженный характер – вести войну освободительную, справедливую, а не сводить все к отмщению. Это был своевременный и мудрый шаг, который дал возможность развернуть в войсках широкую разъяснительную работу с целью наладить после победы нормальные отношения с немецким населением. Эренбург, кстати сказать, на критику в свой адрес обиделся и написал личное письмо Сталину. В нем он писал: «Накануне победы я увидел в „Правде“ оценку моей работы, которая меня глубоко огорчила. Вы понимаете, Иосиф Виссарионович, что я испытываю. Статья, напечатанная в ЦО, естественно, создает вокруг меня атмосферу осуждения и моральной изоляции. Я верю в Вашу справедливость и прошу Вас решить, заслужено ли это мной. Я прошу Вас также решить, должен ли я довести до победы работу писателя-публициста или в интересах государства должен ее оборвать»[581]
.
Реакция Сталина на письмо писателя выразилась не в словах, а в делах: Эренбург продолжал свою публицистическую деятельность. Естественно, что он внес необходимые коррективы в характер своих публикаций, что было продиктовано не излишней придирчивостью вождя, а в корне изменившейся ситуацией. Сейчас на первый план выдвигались иные задачи, чем в прежние периоды войны – надо было думать о будущем строительстве отношений с немецким народом, который также перенес огромные страдания от гитлеризма. Фактически в народе был подорван национальный дух, без которого строительство нового государства было немыслимо. Все эти факторы принимались в расчет Верховным Главнокомандующим, который был, как уже отмечалось, не только военным, но и вообще верховным лидером страны. А это диктовало необходимость видеть перспективу, обладать широким кругозором, словом, смотреть вперед, а не замыкаться на прошлом. Этому требованию времени Сталин отвечал в полной мере, что еще раз подчеркивает органичное сочетание в его деятельности военно- стратегических аспектов с глобальными геополитическими концепциями.
В виде своего рода серьезного упрека в адрес Сталина как политика и военного руководителя можно, на мой взгляд, сослаться на то, что он выдвинул и возвел в разряд исторических закономерностей концепцию, согласно которой агрессивные нации всегда бывают более подготовлены к войне, чем нации миролюбивые. Вот его аргументация на этот счет: «…Как показывает история, агрессивные нации как нации нападающие обычно бывают более подготовлены к новой войне, чем миролюбивые нации, которые, будучи не заинтересованы в новой войне, обычно опаздывают с подготовкой к ней. Это факт, что агрессивные нации в нынешней войне еще перед началом войны имели уже готовую
армию вторжения,
тогда как миролюбивые нации не имели даже вполне удовлетворительной
армии прикрытия
мобилизации. Нельзя считать случайностью такие неприятные факты, как „инцидент“ в Пирл-Харборе, потеря Филиппин и других островов на Великом океане, потеря Гонконга и Сингапура, когда Япония как агрессивная нация оказалась более подготовленной к войне, чем Великобритания и Соединенные Штаты Америки, придерживавшиеся миролюбивой политики. Нельзя также считать случайностью такой неприятный факт, как потеря Украины, Белоруссии, Прибалтики в первый же год войны, когда Германия как агрессивная нация оказалась более подготовленной к войне, чем миролюбивый Советский Союз. Было бы наивно объяснять эти факты личными качествами японцев и германцев, их превосходством над англичанами, американцами, русскими, их предусмотрительностью и т.д. Дело здесь не в личных качествах, а в том, что заинтересованные в новой войне агрессивные нации, готовящиеся к войне в течение длительного срока и накапливающие для этого силы, бывают обычно – и должны быть – более подготовлены к войне, чем нации миролюбивые, не заинтересованные в новой войне. Это естественно и понятно. Это, если хотите, историческая закономерность, которую было бы опасно не учитывать»[582].
На первый взгляд, доводы вроде и выглядят убедительными и обоснованными. Однако в самой этой концепции заложена какая-то роковая неизбежность того, что агрессивные государства чуть ли не в силу закономерностей истории должны обладать и обладают серьезными преимуществами перед неагрессивными государствами. Это воспринимается как заранее предрешенная и неизбежная вещь. Тогда как история, ее суровые уроки учат, что неагрессивные нации не должны априори предоставлять преимущества нападающей стороне, ибо это свидетельство отсутствия широкого военно- политического кругозора и способности к политическому предвидению. Аргументация Сталина не выдерживает серьезной критики и являлась скорее попыткой найти какое-то чуть ли научно-теоретическое обоснование и оправдание тех поражений, которые потерпела наша армия в первые периоды войны. Да и пример с Пирл-Харбором – это скорее образец преступной беспечности со стороны американского командования, чем естественное следствие действия какой-то исторической закономерности. Вообще говоря, история дает всегда много уроков, из которых миролюбивые нации обязаны извлекать должные выводы. И один из них вполне однозначен – миролюбивые нации не должны как бы авансом предоставлять преимуществ нациям агрессивным. В противном случае непоправимые последствия не заставят себя ждать. Поэтому логику рассуждений Сталина едва ли можно признать правильной, а выводы – обоснованными.
