А. Г. Воронцовой-Дашковой
Всё реже всплески водяные И скрип уключины сухой, Лишь осень в заводи глухой Полощет пальцы ледяные. Двоится эхо над рекой — Протяжный голос повторений, Ряд музыкальных ударений, Еще не связанных строкой. И в небе мертвое крыло, Как некий образ стихотворный, Роняет капли крови черной На замедленное весло, — И над пустынным островком (Пример падений иль парений), Колеблемые ветерком, Летят обрывки оперений В таком безмолвии, в таком, — Весь мир заполнен тишиной И шорохом и сожаленьем, Души тревожным изумленьем, И высотой и глубиной. А. Н. Кожиной
Под топот беспокойных ног Выходят скрипки на арену, — Прелюдия или пролог, Подготовляющий измену. – Оле, оле! — поджарый бык, Как контрабас, копытом роет, Пузырчатая пена кроет Его изжеванный язык. И точно соблюдая меру, Усердно пляшет дирижер, — Кармен глядит, глядит в упор На золотистого тореро. Здесь смерть уже на волосок, — Как эти флейты загрустили, Как эти плечи опустили Ознобом тронутый платок. – Оле, оле! — Не всё ль равно, — Два сердца связаны до боли, Им в каждой музыке дано Встречать друг друга против воли… А сад мучительно поет, Деревья обратились в звуки, — – Я ранен, милая, — и вот — Все скрипки поднимают руки. Беззвездный мир и тишина, Мир позднего благоуханья, В саду глубокая волна Таинственного задыханья. Вот дрогнет ветка в стороне, Тяжелый лист перевернется, И ночь, вздохнувшая во сне, Вдруг каждым деревом проснется.
