Миклагарде, — а это был самый большой город в мире. «Может быть, со временем отомстят и за меня, — думал Бьяртур. — И, может быть, даже в каком-нибудь большом городе». Он вдруг вспомнил, что русскому царю — крышка, и это его обрадовало. Что сказал бы об этом старый Йоун из Утиредсмири?
Бьяртур решил не будить сына и тихо вышел из барака.
Пора бы забрать кобылу с пастбища и тронуться в путь, а он бродит по безлюдному рыбацкому поселку и рассеянно отвечает на приветствия старых рыбаков, которые уже встали и копаются в своих крошечных садиках — развешивают сети на лужайках, сушат их на утреннем солнышке или чинят. Вдруг Бьяртур решительно повернул к предместью Фьорда, где теснились самые жалкие хижины. Эта часть города называлась Сандейр. Бьяртур никогда не был здесь, но знал кое-кого из жителей этого района. Многие женщины уже встали и выбивали мешки о стены домов. Возле одной из хижин он увидел кучку рабочих, но никто из них не обратил внимания на Бьяртура. Очевидно, это было собрание.
У дороги сидит тоненькая девочка и делает пирожки из глины. Как раз в ту минуту, когда он проходит мимо, девочка поднимается и вытирает руку о живот; у нее длинные для ее возраста ноги, длинные руки, недетское личико, уже отмеченное печатью знания. Она глядит на Бьяртура, и он сразу же узнает эти глаза — и прямой и косящий. Он резко останавливается и смотрит на нее. Это же Ауста Соуллилья!
— Что? — спрашивает он, ему почудилось, что девочка что-то ему сказала.
— Я ничего не сказала, — отвечает девочка.
— Как рано ты встала, бедняжка, ведь всего только шесть часов.
— Я не могла спать, у меня коклюш. Мама говорит, что мне лучше быть на улице.
— Вот оно что, у тебя коклюш. Да как тебе и не кашлять, уж очень у тебя топкое платьице.
Девочка не ответила и снова занялась своими пирожками. Бьяртур почесал голову.
— Вот как, милая моя Соула, — сказал он. — Эх ты, бедняжка!
— Меня зовут не Соула, — возразила девочка.
— А как же тебя зовут?
— Меня зовут Бьорт, — с гордостью сказала она.
— Ну хорошо, милая Бьорт, — сказал он, — разница не велика.
Бьяртур сел у дороги и продолжал смотреть на ребенка. Бьорт наложила песку в старую эмалированную кружку и поставила на камень печься.
— Это рождественский пирог, — сказала она и улыбнулась, чтобы поддержать разговор.
Он ничего не ответил и все смотрел на девочку. Наконец она встала и спросила:
— Почему ты здесь сидишь? Почему ты на меня смотришь?
— А не пора ли нам пойти к твоей маме и выпить кофе?
— У нас нет кофе, — ответила Бьорт, — только вода.
— Ну, теперь многие пробавляются водой.
У девочки начался приступ кашля, она посинела и легла на землю, пока припадок не кончился.
— А почему ты все здесь, — спросила она, приходя в себя после припадка. — Почему ты не уходишь?
— Я хочу выпить с вами воды, — сказал Бьяртур без обиняков.
Девочка испытующе посмотрела на него и сказала:
— Ну, тогда пойдем.
Если он сегодня ночью ел чужой хлеб, да еще краденый, так почему же ему не выпить воды у этой девочки? Он перелез через изгородь и пошел вместе с девочкой к хижине.
Никогда Бьяртур не был так слаб духом, как в эту ночь, которая уже кончилась, и в это солнечное утро. И даже сомнительно, мог ли он еще называться самостоятельным человеком.
Окно в четыре квадрата было открыто настежь, и только в одном из этих квадратов было целое стекло — два были заложены мешками, а четвертый забит досками. Бьорт шла впереди. Комната была когда-то оклеена обоями, по-городскому, но они уже давно почернели от плесени и свисали клочьями. На одной из кроватей лежала хозяйка дома, старая женщина, на другой спала Ауста Соуллилья с младшим ребенком. У окна стоял ящик, сломанный стул и стол. На столе — керосинка.
— Ты уже вернулась? — спросила Ауста Соуллилья, увидев в дверях дочь, и поднялась на постели; в вырезе шерстяной рубашки виднелись обвисшие груди; волосы были в беспорядке. Она очень похудела и побледнела. Когда она увидела Бьяртура, ее глаза расширились, она тряхнула головой, как бы для того, чтобы прогнать видение. Но это было не видение: Бьяртур стоял в комнате, это был он.
— Отец, — крикнула Ауста и жадно глотнула воздух; она смотрела на него, открыв рот, глаза ее округлились, зрачки расширились, черты лица стали мягче, — казалось, она пополнела и помолодела за одну-единственную минуту.
Она закричала вне себя:
— Отец!
Ауста схватила юбку, поспешно натянула ее на себя, оправила на бедрах и, вскочив с постели, ринулась к нему босиком и бросилась в его объятия; опа обхватила его шею и спрятала лицо у него на груди, под бородой.
Да, это был он. Ауста снова прижалась щекой к этому местечку. Он пришел! Наконец она подняла голову, посмотрела ему в лицо и вздохнула.
— Я уже думала, что ты никогда не придешь.
— Послушай, бедняжка моя, — сказал оп, — надо торопиться. Вскипяти воды и одень ребят. Я беру тебя с собой!
— Отец! — повторила она, не отрывая глаз от его лица, и все стояла, как будто приросла к полу. — Нет, я не верю, что это ты!
Он подошел к ее кровати, а она повернулась и смотрела на него как зачарованная. Бьяртур уставился на спящего ребенка. Каждый раз, когда он видел грудного младенца, сердце его наполнялось жалостью.
— Какой же он маленький, тоненький, — сказал он. — Да, род человеческий слаб. Вот когда видишь его, как он есть, только тогда и понимаешь, до чего он слаб.
— Я еще не верю, — сказала Ауста Соуллилья и снова подошла к нему.
— Надень платье, детка, — сказал Бьяртур. — Путь наш будет долгий.
Ауста пачала одеваться. Она кашляла.
— Зря ты не вернулась раньше, чем начала маяться грудью, — сказал он. — Я построил тебе дом, как обещал, но в этом нет уже никакой радости — все пошло прахом. Теперь старая Халбера сдала мне в аренду Урдарсель.
— Отец, — проговорила она. Больше она ничего не могла сказать.
— Я всегда считал, что, пока человек жив, он не должен сдаваться, хотя бы у него украли все, — ведь воздух у него не отнимут. Да, девочка моя! А ночью я ел краденый хлеб и оставил своего сына у людей, которые хотят свергнуть власть. Так я решил, что уж могу сегодня утром прийти и к тебе.
Глава семьдесят шестая
Кровь на траве
— Как тебя давно не было, девочка, — сказала бабушка вечером, когда Ауста Соуллилья осталась наедине с ней. Это была последняя ночь в Летней обители. Бьяртур уехал отвозить продукты в Урдарсель. — Я думала, что ты умерла.
— Да, я умерла, бабушка, — ответила Ауста.
— Чудно! Все умирают, кроме меня.
— Да, но я восстала из мертвых, бабушка.
— Что? — спросила Халбера.
— Я восстала из мертвых.
— О пет, девочка, из мертвых никто не восстает.
Халбера отвернулась и оглядела петли на спицах, затем стала читать про себя псалом о воскресении из
