Глава 13
Ответ на запрос в академию святого Макария нес в себе почти тот же смысл, лишь составленный в иных выражениях — в библиотеке ничего подобного нет и никогда не было, и никто из руководства академии не мог сказать ничего внятного. Единственное, что можно было допустить с некоторой долей убежденности, это то, что «Симон Грек» есть иное именование Симона Мага, упоминаемого в Новом Завете и, по слухам, оставившего после себя множество трудов, столь же занимательных, сколь и опасных.
Более ничего нового узнано не было и не было найдено. Ланц и Райзе, получив дело Курта в свое усмотрение, взялись за него привычно и традиционно. Неделю в библиотеке университета шел обыск, повергая в сердечные приступы старого книгохранителя всякий раз, когда один из следователей, стоящий на лестнице у верхней полки, найдя что-то привлекающее внимание, бросал книгу вниз с сопроводительным комментарием «Лови». Ловил Ланц, впрочем, довольно часто. Скрипторий и комнату Рицлера перерыли снова, разворотив все, что было возможно, не найдя, однако, ничего нового. Каждый из соседей и соучеников по факультету Филиппа Шлага был допрошен снова — подолгу, придирчиво и подробно, что, однако, также не дало ничего существенного.
Курт пребывал в состоянии человека, занесшего одну ногу для шага и увидевшего, что впереди пустота; Керн при встречах смотрел в его сторону молча, не отвечая на приветствия, встреченные на улицах студенты косились, здороваясь сквозь зубы и преувеличенно вежливо, горожане шептались, при этом не всегда скрываясь, и со дня на день ожидался curator Конгрегации. К Маргарет в день разговора с Ланцем Курт действительно предпочел не ходить, проведя вечер в доме сослуживца под ненавязчивой, но внимательной заботой его жены; всякий раз, глядя на то, как Марта хлопочет над ним, Курт порывался спросить, почему после двадцати шести лет супружеской жизни Ланц не обзавелся детьми, но что-то его всегда останавливало…
У Маргарет он не появлялся еще два дня, вспоминая свой с ней последний разговор и предчувствуя обвинения — явные или неозвученные, однако на третий день не выдержал и все-таки явился в дом за каменной оградой, и, к удивлению Курта, единственное, в чем его укорили — это в двухдневном отсутствии. Он приходил почти каждый день, теперь не прячась — о его отношениях с племянницей герцога знал уже весь город, и соблюдать тайну было просто бессмысленно. Маргарет, кажется, находила и вовсе азартное удовольствие в происходящем, смущая его довольно смелыми выходками, как, например, свое открытое явление в его жилище — верхом, в одиночестве, без телохранителей и горничной, среди бела дня в воскресенье, хотя даже ее нахальства не хватило на то, чтобы пробыть внутри более десяти минут. Этого, впрочем, хватило им обоим…
И наконец, ясным майским утром, издевательски солнечным и полным птичьего гомона, в Кельн явился curator Конгрегации. Повторить все рассказанное чуть более недели назад Керну Курт был вынужден снова — с подробностями, объяснениями, деталями; пара блеклых, водянисто-серых глаз смотрела на него неподвижно, отслеживая каждое движение, словно два наконечника вложенных в арбалет наемного снайпера болтов. Когда от вопросов о переписчике прибывший перешел к вопросам о его прошлой жизни и первом расследовании, Курт понял, что ничего хорошего предвидеть не стоит.
Бруно допросили тоже — как единственного, слышавшего его разговор с покойным. Подопечный, который, к немалому удивлению Курта, не стал после произошедшего более враждебным, отвечал четко, невозмутимо и почти дерзко — видимо, его неприязнь к Конгрегации, переходящая временами в наглую агрессию, с лихвой заменяла выдержку.
Керн сидел в стороне, не глядя на говоривших и не произнося ни звука во все время этой тягостной беседы. Его опросили последним; Курт, пользуясь тем, что в коридоре нет посторонних, под пристальными взглядами подопечного и старших сослуживцев прильнул ухом к двери, стараясь расслышать звучащие внутри слова. Поначалу он прислушивался, едва разбирая, а спустя минуту уже безо всякого напряжения мог слышать перебранку на все более повышенных тонах.
— Вы доверяете лишь слову этих двоих, — как и ожидалось, не преминул заметить curator, — а между тем один из них подозревался в покушении на следователя Конгрегации…
— И обвинение было снято, — зло откликнулся голос начальника.
— … а другой — бывший преступник, приговоренный к повешению за убийства.
— Окститесь, это было больше десяти лет назад — он был мальчишкой!
— Это дела не меняет! И даже если попытаться забыть грешки его детства, то можно припомнить события годичной давности!
— Вы снова за свое?
— Он профукал всех свидетелей! И это, опять же, лишь с его слов можно говорить о том, что их смерть не на его совести в более буквальном смысле!
— По тому делу было проведено расследование, и его оправдали полностью!
— А тот факт, что подозреваемый ушел с важной документацией, вас, конечно, не смущает!
— Это не доказано — во-первых! — рявкнул Керн в ответ. — А во-вторых, господин попечитель чистоты рядов Конгрегации, попросите Господа на Рождество подарить вам крупицу совести! Парень выбрался едва живым и покалеченным! А информация, что он сумел собрать, между прочим, важности весьма и весьма немалой! С медведем стравился щенок и выжил с хорошим клоком шкуры в зубах, а вы пеняете на то, что он не приволок вам тушу целиком?!
— А вы придержите эмоции, майстер обер-инквизитор! И не смейте на меня повышать голос!
— А то что? — немедленно откликнулся Керн. — Я не имею желания противиться соблюдению законности, и не против того, чтобы вычищать из Конгрегации недостойных. Но всему есть мера! И я не вижу никаких причин к тому, чтобы даже на один миг приравнять действующего следователя с отличными рекомендациями к еретику-самоубийце! Он сознался и удавился, чтобы не попасть на костер, потому что был ви-но-вен! И это — все! Ваше расследование закончено! Не смею задерживать!
— Я упомяну о вашем поведении в своем докладе, — предупредил curator, и Керн хохотнул:
— Я должен был напугаться? Дружок, — понизил голос он, и Курт снова прижал к двери ухо, — когда ты лишь учился самостоятельно подтирать задницу, я, поверь, уже повидал мерзавцев пострашней тебя. Мои подчиненные работают как подобает, ясно? Прекрати к ним цепляться, или я тоже составлю доклад — о
От двери Курт едва успел отскочить, когда к ней зазвучали громкие, бухающие в пол шаги. Curator был бледный, подтянутый и стремительный; Ланц, с которым он, выйдя, столкнулся взглядом, вежливо улыбнулся, коснувшись лба кончиками пальцев, и почтительнейшим образом произнес:
— Добрейшего дня, господин попечитель.
По коридору тот почти пролетел, вихрем вырвавшись на лестницу; Райзе разразился ему вслед тяжким вздохом.
— Господи, пусть он переломает себе ноги…
Керн из комнаты не вышел; когда все разбрелись, Курт решительно постучал и, не дождавшись ответа, вошел сам, остановившись на пороге. Обер-инквизитор стоял у окна, глядя вниз, опершись рукой о стену и постукивая по камню пальцами.
— Еще не успели достроить до конца, — не оборачиваясь, произнес он, — а уже начинает рушиться. Не хотелось бы, конечно, сравнивать Конгрегацию с вавилонской башней, но из-за таких вот… блюстителей все может пойти прахом.
— Спасибо, — не ответив, тихо сказал Курт; тот повернулся, усмехнувшись.
— Подслушивал?
— Вы в самом деле так убеждены в том, что говорили? — неожиданно для себя самого спросил он. — Что мне можно верить?
— Хочешь разубедить меня? Или нарываешься на похвалу?
— Нет, — улыбнулся он. — Просто еще раз спасибо.
— Не подмазывайся, Гессе, — указал ему на дверь Керн, нахмурясь. — От дела ты все равно
