И вдруг мотор ее застучал сильнее, люди сгрудились на носу, засуетились: белухи пропали! Их не было видно несколько минут, а потом они вынырнули в стороне, совершенно очевидно уходя от берега. Теперь они шли прямо в море, часто погружаясь и все ускоряя движение. Дори держалась с ними наравне, но это движение только удаляло и зверей и охотников от тони. Некоторое время я еще различал белые точки, которые то вспыхивали, то гасли, потом они исчезли, и только дори — серый жук — упрямо полз от берега…
Коткин вернулся поздно вечером, злой и мокрый.
— Увела, — сказал он, забираясь на нары рядом со мной, садясь поудобнее и разматывая с ног портянки, — увела, зануда!
— Кто увел? — не понял я.
— Детна. Белуха с детенышем. Впереди стаи шла. Щенок около нее вертелся. Услышала нас и увела. Еще бы погнались с час — так бы в Летний берег и уперлись.
Летним берегом поморы называли противоположный берег моря, куда в прежние годы отправлялись на летние месяцы за зверем и рыбой.
— Большая была! — поддакнул я, давая Коткину понять, что и сам видел дельфиниху. — Здоровенная. А детеныша было не видать.
— Детна, — подтвердил Коткин и завернулся в одеяло.
Охотники молча рассаживались по нарам. Кто-то принес чайник, застучали жестяные кружки, зашелестели бумажки — доставали сахар.
Под потолком тускло светился неподвижный колокол.
Мы бродили по берегу.
— Глянь-ка, подранок! — сказал Гриша. — Давай поймаем?
Большая чайка, странно, неловко оттопырив крыло, сидела на камне. Она сидела, тесно прижимаясь к нему животом, втянув голову в плечи, как человек, которому холодно.
Увидев нас, птица привстала.
— Давай!
Чайка сделала несколько неуклюжих прыжков и с размаху плюхнулась в воду. Это была моевка — большая серая птица с черными перьями в крыльях. Когда она прыгала, одно крыло волочилось сзади, как привязанное.
Чайка поплыла от берега.
Она плыла, а крыло — серый лоскут — тянулось позади.
— Здорово ее кто-то саданул! — сказал я. — Разве охота тут не запрещена?
— Запрещена.
Мы помолчали.
Чайка вышла на солнечную дорожку и закачалась на ней изогнутой черной лодочкой.
— Ладно, чего там. Айда назад!
Вернувшись, я рассказал в избе про чайку.
— С перебитым крылом? — спросил Паша Коткин. — С весны тут. Приезжий один ранил. Как человек или песец идет — она в воду. Касатка плывет — она на берег. Хитрая. Лето выживет.
— А зимой?
— Зимой помрет.
Я решил поймать чайку и отвезти ее в Ленинград.
Уговорил Гришу Ардеева, и на другой день мы отправились. Я по берегу, он морем в карбасе.
Карбасу надо было обходить камни, и я пришел на место первым.
Чайка была тут. Только на этот раз она не сидела на камнях, а бродила у воды, выклевывая из водорослей рачков.
Заметив меня, она спрыгнула в воду.
Послышался скрип уключин. Шел карбас.
Чайка попробовала нырнуть — сухое крыло, как поплавок, удержало ее на поверхности. Птица повернула и снова очутилась на берегу.
Я поспешил к ней. Сапоги скользили по обкатанным мокрым камням.
Чайка завертела головой и тяжело побежала к подножию обрыва. Глинистый и сырой — местами сочилась вода, — он поднимался над берегом ровно, без уступов. Кое-где из него торчали кривые корни мертвых деревьев.
Чайка полезла вверх.
Я кинулся следом.
Сырая глина потекла, и, оставляя за собой две блестящие канавки, я съехал вниз.
Карбас стукнул носом о берег.
— Может, плюнем, а? — сказал Гриша. — Как ты ее кормить будешь?
— Ладно. Хоть крыло отрежем. Все легче ей будет.
— Как знаешь.
Чайка сидела высоко, под сухим черным корневищем, и смотрела на нас красным раненым глазом.
— Полезли!
Я уже протянул было руку взять, как птица с криком вырвалась из укрытия и, ударяя живым крылом по глине, покатилась вниз.
Там она дождалась, когда мы слезем, и снова вскарабкалась на обрыв. Ей было трудно, испачканное глиной крыло отяжелело. Но чайка упорно волочила его.
— Не поймать! — сказал Гриша.
Птичий глаз, как огонек, горел вверху. Распластав одно крыло, тесно прижимаясь грудью к глине, чайка внимательно смотрела на нас.
— Да она умрет, а не пойдет в руки!
Мы стояли, задрав головы, и смотрели на чайку.
Это была прекрасная большая птица. Таких больших чаек я никогда еще не видел. Ей, наверно, ничего не стоило добывать самую крупную рыбу и улетать зимой в теплые края.
Мы с Гришей сели в карбас и медленно поплыли назад.
Полярное лето короткое.
— Когда зима-то тут наступает? — спросил я.
— В октябре.
Когда мы вернулись, край моря был обложен синими тучами.
К исходу суток тучи распространились на все небо. Они затушевали горизонт и погасили мерцание снежника.
Ударил теплый ветер — шелоник. Задребезжали стекла, по воде прокатился черным серпом шквал. Ветер с юга запел в трубе, понес бумажки от крыльца, стал гнуть низкую густую траву.
Тучи, которые двигались до того лениво и постепенно, теперь заторопились. Над берегом пронесся облачный клок. Шквальные полосы бежали не переставая.
Ветер набирал силу и к вечеру превратился в ураган. Зеленые валы пошли в наступление на берег. Подходя к мелководью, они меняли цвет, становились желтыми, с белыми пенными гривами, росли, увеличиваясь в размерах, и, наконец, не выдержав собственной тяжести, с грохотом рушились, выкатывая
