провожало нас только до нейтральных вод, а там судно без вооружения самостоятельно добиралось до Трапезунда. Таким же образом возвращались обратно. Обстановка усложнялась еще тем, что в Трапезунде было немецкое представительство, так что их флот знал о передвижениях теплохода.
После окончания войны, последние годы 'Серов' провел в плаваниях в Румынию, Болгарию и порты Средиземного моря. Однако служба его, беспримерно верная, оборвалась в 1949 году, когда 'Серов' на траверзе Севастополя подорвался на мине. Дело было зимой в штормовую погоду...
А тем взрывом, о котором Вы вспоминаете, в Феодосии убило моего друга и соученика по школе плавсостава Алешу Кочуровского, его воздушной волной разбило о переборку надстройки.
Своими воспоминаниями Вы почти убедили меня, что я не такой уж трус, ведь мне, 18-летнему пареньку, тогда было тоже очень страшно, но я в то время думал, что это детские игры по сравнению с настоящим фронтом...'
Второе письмо прислал Юрий Михайлович Кокарёв, редактор газеты 44-й армии: '...Насчет одних суток, проведенных Вами в Новороссийске, когда Вы были гостем работников редакции армейской газеты 'На штурм', редактором которой я был. Все в основном правильно, но мне хочется рассказать, что запомнил я. Нас не баловали своими визитами писатели. Редакционные кадры наши были в основном провинциальные. Может быть, поэтому та встреча с Вами, в первые дни января 1942 г., стоит в памяти довольно отчетливо.
Вы появились внезапно в совершенно мокрых валенках, мокром комбинезоне. И с порога первая просьба: - Ребята, водки или спирту...
Вид у Вас был явно замерзающий, и мы сразу стали стягивать с Вас верхнее барахло. Вот спирту или водки у нас не было.
Поставили на стол консервы и бутылку рислинга 'Абрау-Дюрсо'. Конечно, это была не та кондиция, но мы сразу принялись откармливать и отпаивать Вас и Мартына. А часов в 11 вечера Вы начали читать стихи. Причем предложили сами: - Хотите послушать?..
Прошибли они нас до слез. И это было не от хмеля, а от войны, от печали потери Геннадия Золотцева - 23-летнего москвича, который погиб, не отлюбив, это было от разлук, оттого, что все мы тосковали по нежности. И тут я оскандалился. Когда Вы кончили читать 'Жди меня', я полушепотом повторял:
- Как хорошо...
А Вы внезапно предложили:
- Хочешь, отдам... Возьми опубликуй...
Это было неожиданно. И я стал что-то бормотать, что в газету нужно героическое, а не интимно- лирическое. И бил себя по лысеющей голове потом, когда эти стихи опубликовала 'Правда'.
А вот перед тем, как ложиться спать, Вы у меня выпросили на утро машинистку. И на другой день я был удивлен, когда к 11 часам утра Вы дали мне прочитать своего 'Предателя'. Мы его сразу отправили в набор. Так что диктовали Вы его не в Краснодаре, а у нас, и мы же первые его опубликовали. Можете проверить по подшивке армейской газеты...'
Из этого письма выходит, что я спутал, где и в какой очередности писал свои феодосийские корреспонденции. На самом деле одну из них продиктовал еще в Новороссийске, а в Краснодаре только вторую...
Но, во всяком случае, когда я 9 января вернулся в Москву, одна из них уже появилась в 'Красной звезде', а другая была напечатана сразу же вслед за ней.
Глава вторая
Должно быть, потому, что я только что вернулся из Крыма, Ортенберг вдруг вспомнил о моей первой поездке туда, в 1941 году, и, едва успев напечатать 'Предателя', снова вызвал меня к себе:
- Послушай, Симонов, помнишь, когда ты в прошлый раз вернулся из Крыма, ты мне рассказывал, как корпусной комиссар Николаев говорил тебе, что храбрые умирают реже?
Недоумевая, я ответил, что помню.
- Так вот, - сказал редактор, - написал бы ты на эту тему рассказ. Это идея важная и, в сущности, справедливая.
Я ушел от него с некоторой робостью в душе, потому что никогда в жизни не писал рассказов и за время работы военным корреспондентом 'Красной звезды' мысль вдруг написать на материале того, что я видел, не корреспонденцию, а рассказ, еще ни разу не приходила мне в голову.
Написать этот первый рассказ помогли воспоминания об Арабатской стрелке, нахлынувшие после разговора с Ортенбергом. Вспомнив Николаева и самое твердое и непоколебимое из всех его убеждений, что храбрых убивают реже, чем трусов, я расположил некоторые подробности того памятного для меня дня так, как мне показалось удобнее, и через два дня положил на стол редактору свой первый рассказ, который назывался 'Третий адъютант'.
Рассказ понравился, его сдали в набор, а меня послали накоротке - на один-два дня, если не запамятовал - под Можайск, взятие которого ожидалось вот-вот, но произошло неделей позже. Я вернулся с материалом третьестепенного значения, не пошедшим в газету. Какой это был материал, не помню, записей об этой поездке не осталось. Знаю только, что, вернувшись, я с радостью узнал, что в мое отсутствие в 'Правде' было напечатано 'Жди меня'.
Незадолго перед этим я предлагал его вместе с другом стихотворением 'Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины...' - Ортенбергу для 'Красной звезды'. 'Ты помнишь, Алеша...' Ортенбергу поправилось, и он вскоре его напечатал, а со 'Жди меня' поколебался и вернул мне, сказав, что эти стихи, пожалуй, не для военной газеты, мол, нечего растравлять душу солдата - разлука и так горька!
Наша 'Красная звезда' помещалась тогда в том же самом здании, что и 'Правда' и 'Комсомолка'. После возвращения из Феодосии я по дороге из машинного бюро встретился в редакционном коридоре с редактором 'Правды' Петром Николаевичем Поспеловым. И он повел меня к себе в кабинет попить чаю. Я думал, он хочет расспросить меня о поездке в Феодосию; у него вообще была привычка затаскивать к себе и за стаканом чаю расспрашивать, где кто был и что видел. Но на этот раз, против моего ожидания, разговор зашел не о поездке, а о стихах. Посетовав, что за последнее время в 'Правде' маловато стихов, Поспелов спросил, нет ли у меня чего-нибудь подходящего. Я сначала ответил, что нет.
- А мне товарищи говорили, будто вы недавно тут что-то читали.
- Вообще-то есть, - сказал я. - Но это стихи не для газеты. И уж во всяком случае, не для 'Правды'.
- А почему не для 'Правды'? Может быть, как раз для 'Правды'.
И я, немножко поколебавшись, прочел Поспелову не взятое в 'Красную звезду' 'Жди меня'. Когда я дочитал до конца, Поспелов вскочил с кресла, глубоко засунул руки в карманы синего ватника и забегал взад и вперед по своему холодному кабинету.
- А что? По-моему, хорошие стихи, - сказал он. - Давайте напечатаем в 'Правде'. Почему бы нет? Только вот у вас там есть строчка 'желтые дожди'... Ну-ка, повторите мне эту строчку.
Я повторил:
- 'Жди, когда наводят грусть желтые дожди...'
- Почему 'желтые'? - спросил Поспелов.
Мне было трудно логически объяснить ему, почему 'желтые'.
- Не знаю, почему 'желтые'. Наверное, хотел выразить этим словом свою тоску.
Поспелов еще немножко походил взад и вперед по кабинету и позвонил Ярославскому.
- Емельян Михайлович, зайдите, пожалуйста, ко мне...
Через несколько минут в редакторский кабинет вошел седоусый Емельян Михайлович Ярославский в зябко накинутой на плечи шубе.
- Прочитайте, пожалуйста, стихи Емельяну Михайловичу, - сказал Поспелов.
Я еще раз прочел свое 'Жди меня', теперь уже им обоим.
Ярославский выслушал стихи и сказал:
- По-моему, хорошо.
- А вот как вам кажется, Емельян Михайлович, эти 'желтые дожди'... Почему они желтые? - спросил Поспелов.
- А очень просто, - сказал Ярославский. - Разве вы не замечали, что дожди бывают разного цвета? Бывают и желтые, когда почвы желтые...
Он был сам живописцем-любителем и, наверное, поэтому нашел для моих 'желтых дождей' еще один
