третьего, своей молодостью - он был почти мой ровесник - и своей осведомленностью в писательских судьбах. Очевидно, во время разговора он почувствовал в моих словах налет молодой нетерпимости и предвзятости по отношению к некоторым из моих товарищей по профессии, по тем или другим причинам оказавшимся в ту пору не на фронте, а в Ташкенте, и в ответ стал подробно и подчеркнуто уважительно рассказывать мне, кто из писателей что здесь делает, где выступает, в каких общественных делах принимает участие.
Мои собственные настроения той поры можно короче всего выразить строфой из набросанного вчерне еще во время войны, а напечатанного много позже стихотворения 'Зима сорок первого года':
Хоть шоры на память наденьте!
А все же поделишь порой
Друзей - на залегших в Ташкенте
И в снежных полях под Москвой.
В этих строчках и отзвук сурковской 'Землянки', и собственных переживаний после некоторых из ташкентских встреч.
Сказать по правде, известные основания у меня были. Но, должно быть, Ломакин чутким ухом уловил мое тогдашнее стремление к расширительному толкованию некоторых личных судеб и счел долгом дать этому отпор, деликатный, но поучительный.
Добавлю, что через полгода, летом сорок третьего, размышляя на эти же темы на страницах газеты 'Литература и искусство', я подходил к делу уже более здраво: 'У нас почему-то получилось так: многие люди уехали в тыл, и вместо того, чтобы собрать там огромный материал об эвакуированных заводах, о деревне, о семьях фронтовиков, увидеть всю массу возникающих там самых животрепещущих проблем, они пожелали во что бы то ни стало писать на военные темы. Ясно, что им трудно было добиться успеха. Я не хочу, чтобы меня поняли так, что я делю художников на тех, которые большую часть войны пробыли на фронте, и на тех, которые оставались в тылу. Не в этом суть. Но беда в том, что многие писатели не нашли своей среды там, где они оказались. Будь то Камчатка, Ташкент или Новосибирск, в каждом городе нужно по военному времени такое же преданное отношение к делу, как на фронте, и творческая честность, позволяющая браться только за то, что ты хорошо знаешь'.
Алма-Аты до Ташкента я ехал около суток, а от Ташкента до Красноводска еще четверо. На разъездах навстречу грохотали длинные тяжелые составы с бакинской нефтью. Такие тяжелые, что, казалось, под ними прогибались не только рельсы и шпалы, но и сама земля.
От пяти суток, проведенных в поездах, остались следы в дневнике. Один прозаический, другой стихотворный. Сначала приведу первый.
...В поезде между Алма-Атой и Ташкентом на двух верхних койках мягкого вагона еду я и майор авиации, как впоследствии выясняется, штурман. Целый день он обо мне заботится, даже организует варку супа у проводников. Вообще очень предупредителен. На какой-то станции уговаривает меня пойти побриться, доказывает, что мы вполне успеем. Мы бегом бежим в парикмахерскую, и он поднимает кого-то уже севшего в кресло.
- Садитесь, товарищ старший батальонный комиссар. Меня действительно успевают побрить, и мы вскакиваем в поезд. Особенного желания бриться у меня не было, но майор действовал с такой энергией, что было трудно сопротивляться.
Мы едем дальше, и он продолжает заботиться обо мне с пугающей энергией.
Ночь. Я долго читаю. Не спится. Майор тоже не спит, ворочается. Наконец, поворочавшись, окликает меня:
- Товарищ старший батальонный комиссар...
- Да?
- Я вас по газете узнал.
Я при слабом вагонном свете вижу у него в руках газету со статьей обо мне и с портретом.
- Это вы? Отвечаю, что да, это я.
- 'Жди меня' вы написали?
- Да, я.
- Тогда у меня к вам просьба.
- Слушаю вас, товарищ майор.
- Я попрошу вас сочинить для меня письмо к моей жене. Вы убедительно ей можете сказать, а мне это требуется.
Растерянно спрашиваю, что я, собственно, должен написать его жене и в чем дело, почему возникла такая необходимость.
- Я расскажу вам, в чем необходимость. Необходимость большая, - говорит майор очень серьезно и печально. - Я вам все сначала расскажу. - И рассказывает мне примерно следующую историю: 'Когда я эвакуировал семью, то отправил ее на Южный Алтай. - Он называет сначала какой-то городок, потом какое-то село. - Вот там и оказалась жена с двумя детьми. Я ей высылал аттестат. Переписывались с ней, все было вроде хорошо. А летом получаю от нее письмо, в котором она пишет: 'Прости меня, Федя, все очень нехорошо. Со мной случилось несчастье'. Даю ей телеграмму: 'Объясни подробности несчастья', и она в ответ пишет еще одно письмо, объясняет, что есть там у них один учитель, и вот она не выдержала, сошлась с ним. Но мучается и не знает, как быть. Все это ей ни к чему и плохо, и она его бросает. Если я могу ее простить, то чтобы я простил.
Я после этого письма пошел, подал заявление в финансовую часть, чтобы ей перестали выдавать по аттестату.
Проходит четыре месяца. Я ей не пишу, и от нее ничего не приходит. Вызывает меня комиссар и спрашивает:
- Ты аттестат перестал высылать жене? Отвечаю - перестал.
- Почему перестал?
- Так, неприятность у меня с ней вышла.
- Ну вот что, - говорит комиссар, - мы должны получить в Ташкенте самолеты, я тебя пошлю за самолетами, а неофициально даю тебе две педели, чтоб ты по дороге добрался до жены, выявил ваши неприятности.
Я отвечаю - не хочу к ней ехать.
- Почему?
- Потому же, почему аттестат перестал высылать. А он говорит:
- Я твое глупое заявление насчет аттестата отменил, она продолжает получать по аттестату, как получала, так что поезжай. Увидишь все на месте.
Я поехал. Приехал в районный центр, сошел с поезда. До села десять двенадцать километров. Уже вечер. Думаю, куда пойти. Хотел узнать, где переночевать и как завтра добираться. Захожу к начальнику районной милиции. Он на месте. Представился ему. Он говорит: 'Здравствуйте, рад вас видеть. Ваше командование телеграмму дало, что вы приедете, мы уже знаем'. В общем, встречает меня очень хорошо. Говорит:
- Куда же вам добираться двенадцать километров Ночью? Утром дадим вам лошадку, и поедете. А заночуете у меня.
Пришли к нему. Жена, его собрала на стол и даже спиртик поставила, а сама ушла в другую комнату. Сидим с ним, пьем. Пьет он подходяще, и я тоже. Но я ему ничего не говорю, сижу спокойно. Тогда он сам говорит:
- Ты, однако, скрытный человек, ничего мне не объясняешь.
- А что мне объяснять, - говорю, - мы сегодня только познакомились.
Он говорит:
- Все равно я про тебя все знаю. За твое здоровее, чтобы у тебя все хорошо было! У меня к тебе одна просьба, обещай что выполнишь.
Я говорю: как же я могу заранее обещать?
- Нет, - говорит, - обещай заранее. Выпили еще.
- Ну, обещаю, - говорю. - Что дальше?
- Прошу тебя, - говорит он, - делай с ней, со стервой, все, что хочешь. Побей ее, поучи, но только к тебе
