выглядят выдержки из этого журнала за 7 - 8 сентября - третий и четвертый дни нашего похода:
'7 сентября, воскресенье.
5.35. Закончена зарядка аккумуляторной батареи. Погрузились на глубину 20 м.
8.10. Всплыли на перископную глубину, горизонт чист.
15.33. Прибыли в район выполнения боевой задачи. Боевая тревога.
16.33. Легли на курс минной постановки.
16.52. Выставлено минное заграждение в заданном районе. Всего выставлено 20 мин.
16.57. Легли на курс отхода. Продолжаем находиться на позиции у вражеского побережья.
20.27. Зашло солнце. Всплыли в надводное положение. Торпедные аппараты приготовлены к выстрелу, лодка готова к погружению. Начата зарядка аккумуляторов.
8-сентября, понедельник.
2.00. За кормой, на берегу периодически появляются белые огни. Курс переменный, маневрируем в районе позиции.
24.00. В течение суток встреч с кораблями и самолетами не было'.
Как объяснил мне бывший штурман А-4 капитан 1-го ранга Борис Христофорович Быков, наше тогдашнее положение осложнялось тем, что лодка была вынуждена маневрировать возле берега, на очень малых глубинах, буквально проползая 'на брюхе' по грунту и оставляя за кормой мутный шлейф поднятого винтами ила. И все это делалось в непосредственной близости от наблюдательных постов противника.
Но история того, как мы догоняли надводным ходом и обстреливали какой-то небольшой корабль, вдруг исчезнувший после нашего второго выстрела, не стала для меня окончательно ясной и теперь, через много лет.
Вот как она записана в вахтенном журнале за 9 сентября 1941 года. Пожалуй, это будет интересно тем, кто прочел соответствующее место в моем дневнике. '9 сентября, вторник.
6.00. Оставили район позиции. Легли на курс возвращения на базу. Идем в надводном положении.
13.05. По пеленгу 35° обнаружен силуэт корабля. Боевая тревога! Срочное погружение!
13.07. Погрузились на перископную глубину, начали маневрирование для выхода в торпедную атаку. Полный ход.
13.36. Обнаруженный корабль - двухмачтовое парусное судно.
14.19. Дистанция до цели увеличивается. Ввиду невозможности занять позицию для торпедного залпа принято решение атаковать парусник артиллерией.
14.23. Всплыли в надводное положение. Полный ход под двумя дизелями. Артиллерийская тревога! Носовое орудие готово к стрельбе.
14.55. Открыт артогонь с предельной дистанции.
15.10. Цель исчезла. Артстрельба окончена.
15.47. Прибыли в район, где находилась цель, ничего не обнаружено. Отбой артиллерийской тревоги.
17.23. По пеленгу 35° самолет. Срочное погружение! Погрузились на глубину 30 м. Начали маневрирование по уклонению от атаки самолета. 18.43. Всплыли на перископную глубину, горизонт и воздух чист'.
Документального подтверждения данных нашей агентурной разведки о потоплении корабля противника я в архиве не нашел. Очевидно, какие-то сведения на этот счет в Севастополе были, иначе, бы они не попали в дневник, но достоверность их остается под вопросом.
Несколько слов о людях, с которыми меня свела тогда судьба.
Командир А-4 капитан-лейтенант Евгений Петрович Поляков плавал на лодке до конца военных действий на Черном море и был награжден орденами Ленина, Красного Знамени, Отечественной войны 1-й степени. А в мае 1945 года, командуя к тому времени дивизионом подводных лодок и находясь в звании капитана 2-го ранга, был награжден орденом Ушакова 2-й степени. В 1941 году, когда мы встретились, Полякову был всего тридцать один год.
Старший лейтенант Юрий Александрович Стршельницкий, под чью опеку я был отдан, ходил в тот поход на А-4 старшим помощником в качестве стажера перед тем, как получить под свое командование другую лодку. На него, как на человека, находившегося на лодке сверх комплекта, и была взвалена дополнительная обуза - возня с корреспондентом.
Стршельницкому в 1941 году было двадцать восемь лет. За пять лет до войны он закончил Высшее военно-морское училище, владел двумя языками, английским и немецким, и 1937 год провел в США в качестве секретаря нашего военно-морского атташе. Как указано в его личном деле, после возвращения из Соединенных Штатов он с 1938 но 1939 год был 'вне флота'. Уволенный по болезни, он служил в каком-то гражданском упреждении радистом. К счастью для Стршельницкого, в 1939 году он смог вернуться во флот и накануне войны, в мае 1941 года, вступил в партию.
Перейдя с лодки А-4 на лодку Д-6 командиром, Стршельницкий совершил на ней несколько походов; кстати, именно он высаживал со своей лодки в январе 1942 года десант в Коктебеле.
В апреле 1942 года Стршельницкий в звании капитан-лейтенанта был назначен начальником штаба 1- го дивизиона подводных лодок.
Аттестации, хранящиеся в личном деле Стршельницкого, рисуют привлекательный характер этого человека: '...Как моряк вынослив, морской болезни не подвержен. В сложной обстановке разбирается хорошо. Обладает чувством Долга. Для пользы службы пренебрегает личными выгодами и удовольствиями. Морально устойчив, работоспособен, вынослив. Абсолютно здоров. Быстро осваивает каждую новую отрасль знаний. Сообразителен, находчив, хладнокровен. Отлично ориентируется в простой и сложной обстановке. Обладает силой воли. Энергичен, решителен, смел...'
Последняя аттестация датирована февралем 1942 года.
А в конце личного дела неожиданная, как шальная пуля, фраза: '12 мая 1943 года исключен из списков флота, как умерший после операции'.
Мои попытки найти историю болезни ни к чему не привели. Да и что бы это изменило? Сами попытки эти были вызваны ощущением неожиданности и нелепости такой смерти во время войны. Никак не можешь привыкнуть, что, кроме всех остальных смертей, людей на войне иногда подстерегала и та смерть, о которой отвыкли думать, просто-напросто смерть от болезни, от неудачной операции, от того, от чего умирает большинство из нас, когда не бывает войны.
Глава четырнадцатая
...Я уже третьи сутки сидел в Севастополе, когда Халип с Демьяновым вернулись из Одессы. Яша оказался молодцом и, кроме снимков, привез в блокноте материал для одной или двух корреспонденции, чтобы мое плавание на подводной лодке не лишило газету информации об Одессе.
Привез он из Одессы и одну тяжелую для меня новость. Вскоре после того, как в 'Красной звезде' появился мой очерк 'Все на защиту Одессы', в котором я рассказывал, как одесситы своими руками ремонтируют танки, а 'Известия' напечатали корреспонденцию о том, что в Одессе производят минометы и гранаты, немцы усиленно бомбили различные городские предприятия. Потом, здраво рассуждая, я пришел к выводу, что это было простое совпадение. Ни в моей, ни в другой статье не было указано, где именно все это делается, а немцы, как раз в эти дня начав ожесточенно бомбить город, естественно, прежде всего обрушились на промышленные предприятия. Так подсказывал здравый смысл. Я не нес моральной ответственности за эту статью хотя бы потому, что на завод, где ремонтировались танки, меня направил член Военного совета именно для того, чтобы я написал об этом корреспонденцию. Но в напряженной, нервной обстановке осады, очевидно, все это воспринималось иначе, и Яша, рассказывая об этом, говорил, что в политотделе армии были сердиты и на меня, и на корреспондента 'Известий' Виленского и просто не хотят слышать наших имен. Было тяжело на душе оттого, что пусть несправедливо, но все-таки впервые за войну какие-то люди, оказывается, проклинают твою работу.
Утром мы поехали в Симферополь. Первый день целиком ушел на то, чтобы разобраться в записях Халипа и сделать по ним две небольшие корреспонденции из Одессы. Одна из них не дошла, а вторая - 'Батарея под Одессой' - была напечатана в 'Красной звезде' за двумя подписями - Халипа и моей. В этой корреспонденции среди прочего шла речь о командире морской батареи майоре Денненбурге, который с первого дня войны ничего не знал о своей семье, оставшейся в Николаеве, и я втиснул в корреспонденцию несколько слов майора, обращенных к жене Таисии Федоровне и сыну Александру. Это было сделано с
