Будто слезами, кропит их вечернее небо росою. Стены в убранстве зеркал и на ширмах узоры нефрита Стали добычей огня. Драгоценная утварь разбита. Даже сторожек лесных не осталось в угодьях, где птица, Рыба, непуганый зверь на приволье любили резвиться. Множество пышных палат, где первейшие жили вельможи Вплоть до министров, князей, что к монарху пресветлому вхожи, — Все, услаждавшее взор, что века богатело и крепло, Пламени обречено, стало грудами угля и пепла. Жерди, солома, камыш — все бессчетные смердов жилища, Верных вассалов дворы были отданы пламени в пищу, И трепетали сердца перед страшным всевластием рока, Что низлагает владык и державы карает жестоко. Так и в былые года погибали великие страны: Росные травы взросли на руинах твердыни У-вана[173]. Циньской империи мощь, безнаказанным злом одержима, Пала, и стольный Сяньян запылал в черном облаке дыма. Строили Тайра в горах на крутых перевалах заставы, Чтобы с заставой Ханьгу, с Сяошань им соперничать славой. Грозной оградой засек ощетинились горные склоны. Северных варваров рать прорвалась, разметала заслоны. Словно Цзиншуй и Вэйшуй, были реки в горах, но преграды Не убоялись в пути супостатов восточных отряды. Ведал ли кто, что придет час для Тайра бежать из столицы, Чтобы в безвестных краях по лачугам убогим селиться? Им ли, привыкшим блюсти при дворе церемоний порядок, В западных весях сносить дикость нравов и грубость повадок! Равные славой имен богу водной стихии, Дракону, Что, восседая меж туч, неподвластен земному закону, Стали подобны они мелкой вяленой рыбе на низке. Кто из великих досель опускался с вершины столь низко? По мановению вмиг чередуются радость и горе, Недолговечный расцвет увяданьем сменяется вскоре. Тяжко порой провожать даже день, вытесняемый ночью, Что же о смертных сказать, бренность мира узревших воочью! В годы правленья Хогэн были Тайра — как вишня весною, В годы Дзюэй перейдя, стали палой осенней листвою... Самураи восточных земель, Сигэёси Хатакэяма, Арисигэ Оямада и Томоцуна Уцуномия, с седьмой луны минувшего 4-го года Дзисё находились в плену в столице. Теперь, когда Тайра решили бежать на запад, все эти пленники подлежали казни. Но князь Томомори сказал, обращаясь к старшему брату:
— Вы не измените судьбу и не вернете ушедшего счастья, если велите обезглавить даже сотню или тысячу человек! Как, наверное, стосковались их жены, дети, все домочадцы! Не лучше ли, вопреки обычаю, отпустить их? Если случится чудо и счастье вернется к нам, они не забудут этих благодеяний!
— Истинно так! — ответил князь Мунэмори и отпустил их.
Касаясь челом земли и проливая благодарные слезы, все трое упорно твердили:
— С минувших лет Дзисё и вплоть до настоящего времени только ваше милосердие сохранило нашу бесполезную жизнь! Позвольте же следовать за вами повсюду, куда направится императорский поезд!
Но князь Мунэмори сказал им:
— Все ваши помыслы устремлены на восток. Душой вы летите на родину, зачем же вести за собою пустую оболочку, лишенное души тело? Ступайте домой, возвращайтесь без промедления! — И, утерев слезы, самураи возвратились на восток, в Канто. Ведь, как-никак, целых двадцать лет князь Мунэмори являлся их господином, что ж удивительного, что слезы разлуки не иссякали!
