Тысяча журавлей. Антология японской классической литературы VIII—XIX вв.

Слуга (к зрителям). Да что же это такое? Я думал, она и правда плачет, а оказывается, просто глаза водой смачивает. Ах, негодница! Ваша милость, послушайте меня...

Даймё. Что тебе?

Слуга. Я вижу, вы ей верите, думаете, она и вправду плачет. А она вас обманывает, водой глаза смачивает, а не плачет.

Даймё. Не может этого быть! Разлука со мной — вот причина ее слез, а ты такую напраслину на нее возводишь.

Женщина. О, куда же вы исчезли? Ведь и так встретились ненадолго. Идите ко мне!

Даймё. Ах, это все Таро. Сказал, что дело у него какое-то, а оказалось — глупости.

Слуга. Да что же это такое? Она знай воду льет, притворяется, а он будто слепой. Ага, придумал! Докажу, что я прав! Подставлю ей вместо чашечки с водой тушечницу. (Заменяет чашку с водой тушечницей.)

Женщина. О, как горько, как грустно мне!.. А я-то мечтала ни на миг не расставаться с вами, но, увы, вот и пришел час разлуки. Ах, сердце мое не выдержит этого горя.

Слуга (к зрителям). Вот потеха-то! Даже не заметила, как я тушечницу подставил, теперь тушью по лицу мажет. Ну и рожа! Смотреть страшно! Ваша милость...

Даймё. Чего опять тебе?

Слуга. Вы не хотели верить мне, а я взял да подставил ей вместо воды тушь. Взгляните на нее.

Даймё. Да, ты прав оказался! Ах, как я обманут! Негодница! Как проучить мне ее?.. Ага, придумал! Подарю ей на память зеркало, пусть устыдится, притворщица.

Слуга. Лучше и не придумаешь.

Даймё. Да, делать нечего, я возвращаюсь на родину и немедленно пришлю за тобой гонца, а пока вот тебе зеркало на память, смотрись в него и вспоминай меня.

Женщина. Зачем растравлять мое бедное сердце? Мне и во сне не снилось получить такой подарок. Нет, нет, не пережить мне нашей разлуки. О! Что это такое? Кто вымазал меня тушью? Ах, вот ты как! Это твоих рук дело!.. Вот тебе!

Даймё. Нет, нет, это все придумал слуга Таро.

Женщина. Так я и поверила! Не выпущу, пока не разукрашу тебя.

Даймё. Как ты смеешь! В лицо тушью... Ой, помогите! Пощади! (Убегает.)

Женщина. А, негодник Таро еще здесь! Я и тебя сейчас разукрашу.

Слуга. Что вы делаете! Да как же я на улицу покажусь такой размалеванный? Пощадите, пустите!

Женщина. Куда, куда? Еще добавлю тебе! Стой, не убежишь!

Перевод фарсов-кёгэн и комментарии В. В. Логуновой

ПОВЕСТИ «ОТОГИДЗОСИ»

Повествовательная проза периода Муромати, относящаяся к жанрам повести и рассказа, представлена произведениями, известными под общим названием «отогидзоси». Происхождение этого термина не вполне ясно. Скорее всего он восходит к понятию «отоги-сю» («собеседник») — так именовали рассказчиков, которые состояли в свите владетельных князей (даймё) и обязанностью которых было развлекать господ своими рассказами в часы досуга. Со временем их рассказы стали записываться, они-то, по-видимому, и составили ядро сформировавшегося в XIV—XVI вв. обширного класса анонимных повествований (а их насчитывается более трехсот), за которыми впоследствии закрепилось наименование «отогидзоси» — «записки собеседника». От первоначальных записей последние унаследовали не только темы, но и этикетный письменно-литературный стиль, который служит одним из существенных признаков, объединяющих эти разнородные произведения в одну группу.

Проза «отогидзоси» весьма разнообразна по содержанию: она включает в себя сочинения буддийского характера, фантастические и любовные истории, повести, основанные на сюжетах из эпических сказаний и китайских источников, наконец, многочисленные рассказы фольклорного происхождения. Эти произведения пользовались большой популярностью у горожан и в значительной мере адресовались именно этой новой читательской аудитории.

Развиваясь в русле совершенно иных художественных представлений, нежели искусство театра Но, поэзия и прочие несравнимо более высокие и сложные формы искусства того времени, литература отогидзоси тем не менее по-своему отражала и интерпретировала тот опыт, который был привнесен в духовную жизнь общества учением дзэн-буддизма.

Герои повести «Три монаха», по разным причинам бежавшие от суетного мира страстей, встречаются в обители на святой горе Коя, и каждый из них рассказывает историю своей жизни и духовного пробуждения. Воспоминания о пережитом, сопровождающиеся углубленной рефлексией, позволяют им увидеть свои судьбы в новом, истинном свете. Преодолев границы собственного «эго», они обретают свободу и ощущение мистической связанности друг с другом и с миром, в соблазнах и греховности которого незримо присутствует Будда как высшее благое начало, дарующее всем спасение.

Повесть, вернее, три повествования, ее составляющие, написаны в форме исповеди — автор изображает события, увиденные глазами его персонажей, — и это делает возможным и уместным использование неожиданной художественной детали — точной и психологически достоверной.

Если «Три монаха» служат образцом духовной, проповеднической линии в прозе «отогидзоси», то веселая, явно народная в своих истоках повесть «Таро Лежебока» на первый взгляд обращена к сугубо мирским делам. Но и в этой повести, как это ни парадоксально, по-своему воплотились принципы свойственного эпохе мировидения. Ее герой — простак и ленивец — в конце концов не только добивается любовной удачи и успеха в жизни, но и становится божеством. Заложенная в повести мысль о том, что под личиной неотесанного мужлана и деревенского простофили может скрываться нежная и возвышенная душа, прочитывается как парафраз буддийского постулата: каждый человек заключает в себе природу Будды.

Художественный язык прозы «отогидзоси» (и повесть «Таро Лежебока» — яркое тому свидетельство) служит цели переключения сознания читателя с явлений видимого мира на скрытый в них «невидимый» смысл. Рисуя портрет красавицы, похитившей сердце Лежебоки, автор не довольствуется уподоблением ее «цветущему деревцу вишни в дальних краях». «Как у самого Будды, — добавляет он, — было у нее тридцать два прекрасных лика и восемьдесят чудесных образов. Можно было подумать, что ожила вдруг золотая статуя Будды, такой красотой сияла девушка!» Эта «навязанная воображению невообразимость» (С.С.Аверинцев) чрезвычайно существенна для поэтики «отогидзоси». С помощью тавтологически повторяющих и вытесняющих друг друга метафор писатель стремится выйти за пределы слова, бессильного исчерпать суть изображаемого. Портрет в повести подчинен той же задаче, что и маска в театре Но, — выразить сверхчувственное.

Произведения «отогидзоси» неразрывно связаны с художественным мышлением породившей их эпохи. Тем не менее они сохраняли свою эстетическую значимость и на протяжении XVII в., а в начале XVIII столетия появился отпечатанный ксилографическим способом сборник под названием «Библиотека собеседника» («Отоги бунко»), в который вошли двадцать три повести «отогидзоси»[263].

Ныне многие из этих некогда столь любимых произведений периода Муромати уже забыты и представляют скорее историко-литературный, нежели собственно художественный интерес. Другие — к их числу принадлежит и «Таро Лежебока» — перешли из литературы в фольклор и пополнили сокровищницу японских сказок. Что же касается повести «Три монаха», то в XX в. она вновь стала