что первая половина 1919 года будет «последним трудным полугодием», не оправдались. «Вторая половина 1919 года была еще тяжелее первой», — писала Крупская{609}.
25. МИР — ЭТО ОРУЖИЕ
Казалось, что резолюции, только что вышедшей из пеленок, было суждено погибнуть под ударами врага. «Особенно тяжелы были сентябрь, октябрь, начало ноября, — писала в 1938 году Крупская. — … Белые решили овладеть центрами Советской власти — Москвой и Питером. С юга стал надвигаться Деникин, захвативший ряд важнейших пунктов на Украине, с запада стал продвигаться Юденич, он подошел уж было к самому Питеру. Победы белых воодушевляли притаившихся врагов. В конце ноября в Петрограде была вскрыта контрреволюционная организация, связанная с Юденичем и субсидировавшаяся Антантой». Как жене Ленина, Крупской были известны вещи, о которых мало кто знал. «Все время, пока побеждали Деникин и Юденич, — писала она, — на имя Владимира Ильича приходила масса анонимных писем, содержавших в себе ругань, угрозы, карикатуры. Интеллигенция еще колебалась… Анархисты, поддержанные эсерами, 25 сентября устроили в помещении МК РКП(б), в Леонтьевском переулке, взрыв, во время которого погиб ряд наших товарищей».
Из отдельных людей надо было выковать армию, из служащих — правительство. Голод правил городом и всей страной. «И хоть ни на минуту не ослабевала у Ильича уверенность в победе, — продолжает Крупская, — но работал он с утра до вечера, громадная забота не давала ему спать. Бывало, проснется ночью, встанет, начнет проверять по телефону: выполнено ли то или иное его распоряжение, надумает телеграмму еще какую-нибудь добавочную послать. Днем мало бывал дома, больше сидел у себя в кабинете: приемы у него шли. Я в эти горячие месяцы видела его меньше обыкновенного, мы почти не гуляли, в кабинет заходить не по делу я стеснялась: боялась помешать работе» {610}
В кремлевской столовой Ленин не обедал, чтобы не тратить времени на разговоры с коллегами. Крупская приносила ему обед из столовой, осторожно ступая по обледеневшему кремлевскому тротуару с буханкой черного хлеба под мышкой и полным судком супа в руках. Но хотя ходила она в столовую так, чтобы вернуться вовремя к обеду или ужину, придя домой, она обычно не заставала Ленина. Тогда М. И. Ульянова звонила в кабинет Ленина и приглашала его обедать. Он обещал прийти немедленно. Через 10– 15 минут ему звонил приемный сын А. И. Ульяновой-Елизаровой, Гора: «Владимир Ильич, когда же вы придете? Суп стынет, а мы у стола сидим голодные и ждем». Бывали случаи, когда это не действовало, и спустя некоторое время 13-летний Гора бежал в кабинет и приводил Ленина домой. «Ну, где ваш остывший суп?» — говорил Ленин. «Теперь сиди и жди: отправили на плиту подогревать», — отвечала М. И.
Ленин никогда не принимал участия в длинных обедах в семь блюд и шестнадцать тостов, без которых не обходились Сталин и Хрущев. Он редко ходил в театр или на концерт. Осенью 1919 года он появился на концерте, устроенном в Большом театре для партактива столицы. Выступали Шаляпин, Нежданова, Собинов, Гельцер и другие. Ленин сидел в партере. На нем было пальто, в театре было холодно. Когда спустили занавес, публика заметила его и кто-то закричал: «Да здравствует вождь мировой революции Владимир Ильич Ленин!» Ленин быстро покинул зал через боковую дверь{611}.
Главный покровитель искусств наркомпрос Луначарский вспоминал: «В. И. несколько раз бывал в театре, кажется исключительно в Художественном…» Луначарский одно время устраивал концерты у себя на квартире: выступал Шаляпин, Кусевицкий, квартет
Страдивариуса. «Я много раз звал Владимира Ильича, но он всегда был очень занят. Один раз прямо мне сказал: «Конечно, очень приятно слушать музыку, но, представьте себе, она меня расстраивает. Я ее как-то тяжело переношу».
Библиотекарша Ленина рассказывает, что он требовал газеты, журналы, иностранные брошюры, словари, книги об Индии, теоретические, исторические и философские работы, но никогда не просил романов{612}. «Занят», — отвечал он, когда ему предлагали что- нибудь прочесть или приглашали куда-нибудь. Жизнь Ленина состояла из войны и политики, сливавшихся в одно. Моменты отдыха были редки. «В конце 1919 года к нам часто стала приходить Инесса Арманд, с которой Ильич особенно любил говорить о перспективах движения, — пишет Крупская. — У Инессы старшая дочь уже побывала на фронте, чуть не погибла во время взрыва 25 сентября в Леонтьевском переулке. Помню, как Инесса пришла к нам однажды с младшей дочерью, Варей, совсем молодой тогда девушкой, потом ставшей преданнейшим членом партии». При ней и при домашней работнице Олимпиаде Ленин любил поговорить о светлом коммунистическом будущем. В присутствии женщины, которую он любил, и ее дочери он позволял себе помечтать о лучших временах.
Бывали ли у Ленина минуты тоски? Страдал ли он от одиночества в долгие часы бессонницы? Об этом нет никаких данных, и можно лишь предполагать, что и ему не были чужды минуты человеческой слабости. Как бы то ни было, в личных эмоциях, в отличие от политических страстей, Ленин был весьма сдержан. Его поздравительная телеграмма Троцкому по поводу взятия Казани в 1918 году поразила адресата своим восторженным тоном, как позже писал сам Троцкий{613}. Такой приподнятый тон был необычен для Ленина. Он не часто предавался восторгу или крайней скорби, не допуская в себе чувств, с которыми не смог бы совладать. Не разрешал он себе и угнетающих сомнений. У других, например у Чичерина, такие сомнения бывали. Он писал Ленину 12 октября 1919 года по поводу новой книги Каутского «Терроризм и коммунизм»: «Поскольку успеваю читать нашу литературу, мне кажется, что у нас недостаточно освещена роль государственного капитализма при пролетарской политической власти… У нас еще не коммунизм, а государственный капитализм». Ленин отвечал: «У нас борьба первой ступени перехода к коммунизму с
Описывая советскую систему, Чичерин отметил «неравенство вознаграждения вплоть до сдельной платы, с формами принуждения, иногда воспроизводящими старый режим, с централизацией управления даже производством при ограничении заводского самоуправления».
Ленин написал на полях: «Это не признак капитализма. Это от форм борьбы противника и от уровня культуры, а не от капитализма. К сожалению, почти нет настоящей централизации».
Чичерин доказывал: «У нас Красная Армия государственного капитализма с аппаратом весьма сильного принуждения, а не армия коммунизма».
Ленин трижды подчеркнул эти слова в тексте и на полях и оставил пометку: «??? Это уже совсем неверно»{614}.
Не то чтобы Чичерин лучше Ленина разбирался в советской политике, или чтобы Ленин писал с осторожностью — для печати. И письмо Чичерина и ленинские пометки на нем увидели свет лишь много лет спустя. Но Ленин, пророк «отмирающего государства», отказывался признать даже наедине с самим собою, что его детище — государственный капитализм, а не какая-то форма коммунизма. Ленин не слушал музыки, не произносил ереси, не замечал отступлений. Он стремился к одной цели: победить в гражданской войне. Как беговой рысак, он носил на глазах шоры.
На деле, однако, он умел посмотреть в лицо неприятной истине. В этом отношении характерен его доклад Моссовету 3 апреля 1919 года: «Мы опять переживаем чрезвычайно трудное положение… Ростов… оказывается окруженным полукругом». Гинденбург, несмотря на конец войны, помогает союзникам в Латвии. Взорван водопровод в Петрограде. Попытка разобрать железнодорожные пути сделана недалеко от Самары, хлеб с востока, шедший в советские города, достался Колчаку. Пассажирское движение на всех линиях прекращено, чтобы облегчить подвоз товаров, и это дало улучшение, «как ни клевещут наши враги». На Украине крестьяне так запуганы немцами, что не смеют взять помещичьи земли, несмотря на уход немцев. Эсеры и меньшевики повсюду саботируют военные и экономические усилия Советской власти. «В последнее время Советская власть стала закрывать их газеты и арестовывать их самих. Некоторые товарищи-рабочие, наблюдая это, говорят: «Значит неправы были те большевики, — к их числу принадлежу и я, — которые вовлекли нас в известную уступку мелкобуржуазной демократии. Для чего мы делали уступки, если мы теперь должны закрывать их газеты и арестовывать их? Разве в этом есть
