отклонил, потому что, когда даешь портрет, пишешь: «Товарищу такому-то», а написать «товарищу Вандерлиппу» нельзя. И тем не менее такого рода телеграммы пришли: отсюда ясно, что в империалистической политике вся эта история сыграла известную роль». Как и почему она сыграла роль, совсем не ясно.
На этом заканчивается рассказ о неосуществившейся концессии. Концессии не было. Дипломатического признания не было до 1933 года. Войны между Америкой и Японией не было до самого 1941 года, а когда она началась, то это была совсем не та война, которую предсказывал Ленин.
В той же речи Ленин указал еще одно «империалистическое противоречие», кроме противоречия между Америкой и Японией, «которое мы обязаны использовать»: это противоречие «между Америкой и всем остальным капиталистическим миром». Америку теперь повсюду ненавидят, сказал Ленин, «а в Америке растут голоса за вступление в соглашение с Россией». «Америка не может помириться с остальной Европой, — это факт, доказанный историей… Поэтому все вопросы о концессиях мы будем рассматривать под этим углом зрения». Итак, Ленин ожидал, что Америка заключит мир с Россией. Между тем в Лондоне шли переговоры о торговом соглашении с Англией (оно было подписано 16 марта 1921 года). В письме Чичерину от 19 ноября 1920 года Ленин сообщал, что, по имеющимся у него сведениям, «Америка примкнет тотчас (к торговому соглашению России с Англией)»{743}. «Железная» логика Ленина требовала, чтобы желающая торговать Америка, отвергнутая Европой и взволнованная поведением Японии, связала свои судьбы с Советской Россией.
«И третью рознь мы имеем между Антантой и Германией, — продолжал Ленин. — …Германия… Версальского договора не может вынести, и Германия должна искать союзника против всемирного империализма…» Это был намек на то, что таким союзником может стать Советская Россия.
«Вот три переплета, которые и путают безысходно всю игру империалистов. Вот в чем вся соль. И вот почему с политической точки зрения надо всей душой, — или не нужно души, — а всем расчетом надо быть за концессии». Мировое хозяйство можно было восстановить только с помощью русского сырья. «И вот Россия выступает теперь на весь мир, она заявляет: мы беремся восстанавливать международное хозяйство — вот наш план. Это экономически правильно… мы говорим хозяевам: «Вы никуда не годны, господа капиталисты; пока вы разоряетесь, мы по-своему строим, не пора ли поэтому, господа, с нами согласиться». На что все капиталисты всего мира должны отвечать, хотя и почесываясь: «А, пожалуй, пора, давайте подписывать торговый договор». Таков еще один пример ленинского русоцентризма и извращенного экономического детерминизма.
Из трех пророчеств Ленина сбылось, в лучшем случае, одно: в 1922 году Германия заключила с Советской Россией договор в Рапалло. Все, что он говорил об Америке и Японии, об Америке и Европе, о начинающемся экономическом сотрудничестве между США и Россией, было вилами по воде писано.
В заключительной части своей речи Ленин оставил действительность совсем далеко за собой. Он предложил «использовать все сырье, где бы оно ни было», «для восстановления экономических сил мира». Идея сама по себе отличная, но, исходя от Ленина, она погубила бы тех, кто на нее согласится, чего и хотелось ее автору. Ленин говорил: «Мы выступаем как представители 70 % населения земли», — подразумевая население всех «угнетенных», колониальных и полуколониальных стран (Китая, Персии и т. д.). На это Ленин мог претендовать, потому что вовсе не заботился о том, уполномочил ли кто-либо большевиков представлять все эти народы. «Нам важно, чтобы голода нигде не было, — утверждал Ленин. — Вы, капиталисты, устранить его не умеете, а мы умеем». Всего через несколько месяцев он просил от капиталистической Америки помощи для миллионов голодающих в Поволжье и на Украине.
Несмотря на все факты, Ленин продолжал верить, что иностранный пролетариат избавит Россию от необходимости решать стоявшие перед нею насущные проблемы, свергнув капитализм, в то время как пролетарская Россия будет решать насущные проблемы, стоящие перед капиталистическим миром. Конечно, могло случиться только одно из двух. В результате, не случилось ни то, ни другое.
34. ИКРА, ЛОШАДИ И СМЕРТЬ ВОЗЛЮБЛЕННОЙ
Глядя на плоды рук своих, Ленин мог бы себе представить какого-то сверх-Лаокоона, изнемогающего в кольцах огромных змей бюрократизма, и беспомощно на него глядящих сыновей, дочерей и весь народ. Иногда в гиганте можно было узнать самого Ленина. По временам Ленин срывал бумажные звенья с пальца, с руки или с ноги гиганта и возвращал ему хотя бы ограниченную свободу действий. Ленин ненавидел бюрократизм и не вел себя, как бюрократ, но он создал бюрократическое государство и вынужден был тратить очень много энергии в попытках обойти бюрократию и быстро осуществить хоть что-либо путем личного вмешательства.
Прошения на высочайшее имя были в России традиционными. Царь или председатель Совнаркома одним росчерком пера могли разрешить вопрос, которым вообще-то следовало бы заниматься третьему помощнику их секретаря. Тем самым владыка демонстрировал свою доброту, доступность, незаменимость, а прошений прибывало все больше. При нормальном функционировании самодержавной власти самодержец, в глазах народа, не несет ответственности за грехи режима. Запоминаются только его благодеяния, а в преступлениях обвиняют подчиненных.
Заслуженная артистка московского Малого театра Н. Никулина 3 сентября 1920 года обратилась к Ленину с письмом: «Только безвыходное положение заставляет меня беспокоить Вас… Мне 74 года, из них 51 год по мере сил и умения я служила дорогой мне Москве… Зная, как тесно живется населению, я сама охотно пошла навстречу и отдала несколько комнат в своем домике. Остались только необходимые мне или неудобные для жилья холодные проходные. Теперь мне угрожают отнятием у меня и этих комнат. Умоляю Вас, помогите мне… Несколько слов, написанных по Вашему приказанию, будут достаточной гарантией для меня».
Ленин оставил на полях письма пометку: «Проверьте и созвонитесь: оставить ее в покое»{744}.
Это был человечный поступок. Но было бы куда человечнее, если бы советское правительство провело законы или установило правила, предотвратившие бы миллионы подобных несправедливостей, которые стали постоянными при коммунистическом режиме.
5 марта 1920 года Горький написал из Петрограда письмо Ленину с просьбой оставить 1800 академических пайков для ученых бывшей столицы. «Еще прошу Вас: позвоните Феликсу Дзержинскому и скажите ему, чтоб он скорее выпустил химика Сапожникова». Сапожников, объяснил Горький, нашел дешевое и очень необходимое антисептическое средство. «И еще: Манухину необходимо дать возможность работать по изысканию сыворотки против сыпняка, а здесь — ничего не добьешься… Телеграфировал Семашко — не отвечает. Извините, что надоедаю Вам, но это дела крайне важные, — Вы сами понимаете!» Ленин ответил 19 марта. Пайки ученым оставили. «Сапожников освобожден 9 марта». Манухину предписывалось сделать подробный доклад наркомздраву Семашко{745} .
Но что происходило с тысячами Сапожниковых, не пользовавшихся покровительством Горького? Сколько отчаянных просьб, обращенных к Ленину, осталось на столе секретарей, естественно стремившихся избавить его от лишних хлопот. Советская система не давала защиты от самовластия чиновников. Диктатура, осуществлявшаяся через растущий бюрократический аппарат, не могла, не ослабив своей хватки, позволить в таких случаях обращение в суд, в местные законодательные органы и т. п. Подавление свободы печати и свободы собраний отняло у пострадавших последнюю возможность жаловаться. Оставалось либо терпеть, либо идти к бюрократу собственной персоной и, после многочасового ожидания в очереди таких же страдальцев, попытаться разжалобить его сердце. Обычно бюрократ бывал слишком труслив, утомлен или равнодушен, чтобы предпринять что-либо. Только мельчайший процент просителей, в надежде, что их репутация прорвет окружающий Ленина и других вождей секретарский барьер, имел возможность обращаться к влиятельным людям. (Но даже Горький не сумел добиться ответа от Семашко!) Диктатура — это государство без закона и поэтому без порядка в смысле упорядоченности. Каприз диктатора служит законом. Государство — это сам диктатор, или диктатор и его ближайшие соратники. Поскольку закона нет, нет и узаконенной процедуры, и низшие служащие не могут чувствовать
