Жизнь Ленина

и Ленин «не торопился высказывать своих мнений». «На этот раз, — писал Сталин в иллюстрированном приложении к «Правде», — тов. Ленин окружен грудой книг и газет (ему разрешили читать и говорить о политике без ограничения). Нет больше следов усталости, переутомления… Спокойствие и уверенность вернулись к нему полностью. Наш старый Ленин, хитро глядящий на собеседника, прищурив глаз…» Тут Сталин внезапно прерывает описание и перечисляет разные вопросы внешней и внутренней политики, о которых они говорили. Он цитирует слова Ленина: «Положение тяжелое. Но самые тяжелые дни остались позади. Урожай в корне облегчает дело. Улучшение промышленности и финансов должно придти вслед за урожаем». Теперь нужна борьба против бюрократии. «Внешнее положение… Антанта… Поведение Франции… Англия и Германия… Роль Америки…» «Жадные они и глубоко друг друга ненавидят, — цитирует Ленин. — Раздерутся. Нам торопиться некуда»^{1018}.

Но главным в приложении были иллюстрации, рассчитанные на широкую публику, на тех, кто не умел читать слова коммунистов, или не верил им. На обложке была единственная фотография: Ленин в полувоенной куртке и кепке, Крупская в белом платье. Его голова и безбородое лицо казались уменьшившимися, он пытался улыбнуться. Лицо Крупской было печально. Она прошла через трудный период, в течение многих недель все время оставаясь при Ленине. Внутри были еще фотографии: Ленин сидит один, в пальто, в кепке, в высоко зашнурованных ботинках, с толстыми венами на узловатых руках; Сталин и Ленин; Каменев и Ленин; улыбающийся Ленин ведет за руку пятилетнего племянника Витю; опять Ленин на прогулке, руки заложены в карманы штанов. Ленин, глубоко сидящий в складном кресле, поодаль — Крупская на скамье, в другом платье, но все в таком же настроении. Есть еще одна фотография, не вошедшая в приложение: безбородый Ленин, неулыбающаяся Крупская, Анна Елизарова, маленький Витя и смеющаяся маленькая дочка поварихи. У Ленина и Крупской не было детей. Виктор Дмитриевич Ульянов, ставший инженером, — единственный отпрыск всей симбирской семьи Ульяновых.

Иллюстрированное приложение не только показывало, что Ленин жив и здоров. Оно провозглашало его возвращение к работе. И в самом деле он уже занял снова свое место за рулем.

Правительственные учреждения начали посылать ему отчеты. Одним из первых был отчет Рабкрина, цербера советской бюрократии. В мае 1922 года, когда Сталин перешел на пост генсека, Троцкий предложил упразднить Рабкрин. В Рабкрине было 12000 человек аппарата. Троцкий считал их бесполезными бюрократами. Ленин возразил: «Насчет Рабкрина тов. Троцкий в корне неправ. При нашей отчаянной «ведомственности» даже среди лучших коммунистов, при низком уровне служащих, при интриганстве внутриведомственном (хуже всякого рабкриновского) нельзя обойтись без Рабкрина сейчас». Ленин предложил сократить аппарат Рабкрина с 12 до 2000 человек, повысив их содержание втрое^{1019}. Большинство сотрудников Рабкрина были коммунисты.

В августе, когда Ленин получил доклад из Рабкрина, его аппарат был сокращен до 8000. В ответном письме временно заведовавшему Рабкрином Свидерскому Ленин требовал провести дальнейшее сокращение — до 2000. Цюрупа, которого Ленин прочил в наркомы Рабкрина, еще не вернулся из Германии. «Цюрупа нервно заболел (эти знаменитые немцы лечили его только от сердца) и оставлен надолго в Германии, — писал Ленин Свидерскому, который и сам был нездоров. — Я считаю, что Вы должны сначала вылечиться вполне, вставить все зубы и научиться есть ими, а потом надо изо всех сил взяться за Рабкрин. Составьте надежных людей, 2–3, из коллегии, поручите им начать сейчас же коренное преобразование»^{1020}.

Нет смысла решать, интересовался ли Ленин протезами Свидерского из личной внимательности или политической расчетливости. Свидерский был старый большевик, они с Лениным вместе жили на финском курорте в 1906 году, между ними была привязанность. Но действия таких односторонних политиков, как Ленин, нелегко анализировать. Объявляя выговор товарищу, запустившему свое здоровье, Ленин неизменно упоминал о «небрежном отношении к казенному имуществу». 18 мая 1922 года Ленин написал Сталину, поддерживая просьбу И. И. Скворцова-Степанова об отпуске: «Он человек болезненный. А работник сугубо ценный. Надо ему дать отдых согласно его просьбе; очень это поддерживаю. Вылечившись и отдохнувши, он будет архиполезен и как профессор, NotaBene, и как литератор»^{1021}. В письме секретарю ВЦИК Авелю Енукидзе Ленин так же мешает личное с политическим: «9 января 1922. Прошу оказать содействие по покупке и получению хлеба для деревни Самарской губернии Алакаевки, представителю ее крестьянину Сергею Фролову, а также по снабжению деревни семенами на яровой посев. Так как я был с этой деревней знаком лично, — Ленин жил на хуторе близ Алакаевки весной и летом 1889–1893 годов, — то считал бы политически полезным, чтобы крестьяне не уехали без какой-либо помощи наверняка»^{1022}. Инесса Арманд была в могиле. Бездетный Ленин не любил никого, даже самого себя, и, будучи человеком неспособным к личным отношениям, он на все смотрел с точки зрения политической целесообразности, в том числе и на свою жизнь и здоровье.

Нэп приносил плоды в виде нэпманов, мелких капиталистов, торговавших всем, что под руку попадало. Наркомфину хотелось залезть к ним в карманы. Ленин написал зам. наркома финансов М. К. Владимирову: «Насчет уловления «нэпманов» советую очень обдумывать… что нам делать: вводить ли подоходный налог или принудительный заем? или: что раньше?»^{1023}  Иными словами, и то, и другое.

Ленину в руки попала книга советского автора о тэйлоровской системе научной организации труда. В бумагах Ленина осталась неоконченная рецензия за эту книгу. Несмотря на «многоречивость автора», Ленин считал, что книгу можно использовать в качестве учебника «для всех профшкол и для всех школ 2-й ступени вообще». «Научиться работать, это теперь главная, действительно общенародная задача советской республики. Добиться поголовной грамотности; ни в коем случае не ограничиться этим, а во что бы то ни стало пойти дальше и перенять все действительно ценное из европейской и американской науки; — это наша первейшая и главнейшая задача»^{1024}.

«Из газет вижу, что отчаянное положение с Донбассом и с Баку. Как вы думаете? — пишет Ленин своим заместителям в СНК. — Не рискнуть ли взять некоторые миллионы из золотого запаса? Не худее ли будет пропустить дело, оставить без помощи? Может быть закажете короткую (не более 5—10 строк) справочку, чтобы я ясно понял положение? Ленин» ^{1025}. За неделю до этого, 17 сентября 1922 года, он спрашивал у Владимирова: «Сколько у нас осталось золота? (а) всего (б) в том числе свободного от всяких обязательств»^{1026}.

Из Кремля Ленину прислали проект договора о грандиозных рудных концессиях Лесли Уркарту, английскому владельцу многих сибирских рудников. Ленин все еще питал надежды на развитие концессий. В письме, написанном перед самым «первым звонком», адресованном Сталину и помеченном «Спешно. Секретно», Ленин рекомендовал дать концессию американцу Хаммеру: «Тут маленькая дорожка к американскому «деловому» миру, и надо всячески использовать эту дорожку». Но изучив предварительный договор с Уркартом, который мог послужить широкой дорогой к английскому деловому миру, он 12 сентября написал Сталину: «Прочитав договор Красина с Уркартом, я высказываюсь против его утверждения. Обещая нам доходы через два или три года, Уркарт с нас берет деньги сейчас. Это недопустимо совершенно… Предлагаю отвергнуть эту концессию. Это кабала и грабеж». На этот раз одного слова Ленина оказалось недостаточно. Вопрос о договоре обсуждался на заседаниях Политбюро 14, 21 и 28 сентября. Пленум ЦК только 5 октября, а затем СНК 6 октября приняли решение об отклонении договора^{1027}. Враждебность Ленина объяснялась тем, что, по его мнению, иностранец не хотел ввозить в РСФСР иностранную валюту, а хотел получить от Кремля русскую валюту на текущие расходы.

Уркарт никогда не вернулся в свои сибирские владения.

Неудача переговоров в Генуе и в Гааге, неудача концессий показала Ленину, какое будущее предстоит Советам. Были развеяны его иллюзии о том, что капиталистический мир вынужден будет спасти экономику Советской России ради собственного спасения. «Наше положение особенно трудно, — писал Ленин в обращении к V съезду профсоюзов, — потому что нет средств для восстановления основного капитала, машин, орудий, зданий и т. п., а ведь именно эта промышленность, так называемая «тяжелая индустрия», есть основная база социализма. В капиталистических государствах обычно восстанавливают этот основной капитал посредством займов. Нам не хотят дать займа, пока мы не восстановим