На следующий день ко мне явился визитер. Это был доктор.
В его волосах стало больше седины, но он выглядел здоровым, счастливым и богатым. Борода, прежде квадратная, была подстрижена клинышком, и на нем был белый жилет. Он пожал мне руку и сказал, что рад меня видеть.
— Ты — настоящий успех, Конго, — снова и снова повторял он. — Я знал, что так будет.
Мы немного поболтали о том о сем, а когда мои владельцы вышли из комнаты по какому-то делу, доктор склонился ко мне и похлопал меня по колену.
— Послушай, Конго. — Он ухмыльнулся. — Как тебе понравится обзавестись братьями и сестрами?
— Тоже кулакамбами?
Он кивнул:
— Да. С мозгами, умеющими думать, и челюстями, чтобы говорить. Ты — большой успех. Я бы сказал, прибыльный и занимательный. А следующие попытки будут еще успешнее, они будут более аккуратными. Новые и новые — каждый будет ценным имуществом и образчиком самой передовой хирургии и психологии.
— Не делайте этого, доктор, — сразу сказал я.
— Не делать? — резко повторил он. — Почему?
Я пытался подыскать убедительный ответ, но ничего не приходило на ум. Я просто сказал: «Не делайте этого, доктор», а я это уже говорил.
Минуту он, прищурившись, разглядывал меня, а потом фыркнул, совсем как раньше.
— Полагаю, ты скажешь, что это жестоко, — усмехнулся он.
— Да. Это жестоко.
— Ах ты… — Он остановился, не обозвав меня, но я чувствовал его обжигающее презрение. — Полагаю, тебе известно, что, если бы я не сделал с тобой того, что сделал, ты был бы просто обезьяной, чешущей себя под мышками.
Я вспомнил счастливых и беззаботных кулакамб в диком лесу.
Он продолжал:
— Я дал тебе разум, и руки, и речь — все, что делает животное человеком. А теперь ты…
— Да, — перебил я, вспомнив, что читал о Калибане, — речь, чтобы проклинать тебя.
Он сел прямо.
— А минуту назад ты умолял меня не делать чего-то.
— И опять умоляю, — ответил я, проглотив свой гнев. — Не уродуйте больше животных… как меня.
Он смотрел мимо меня и обращался как будто не ко мне, а к самому себе:
— Я прооперирую для начала пять, на будущий год десять и, может быть, найду ассистентов, чтобы делать еще больше. Через шесть или восемь лет наберется полная сотня таких, как ты, или даже лучше…
— Не смейте! — сказал я очень твердо и в свою очередь наклонился к нему.
Он подскочил.
— Ты забываешься, Конго! — рявкнул он. — Я не привык слышать «не смейте», тем более от существа, которое стольким мне обязано. И особенно когда я собираюсь облегчить бремя людей…
— Взвалив бремя людей на несчастных животных.
— И что ты можешь сделать? — бросил он.
— Я вас остановлю.
Он расхохотался:
— Не сумеешь. Все твои таланты ничего не значат. У тебя гибкий язык, мыслящий мозг, но ты — зверь по закону и по природе. Я, — он ударил себя в грудь, — великий ученый. Что ты против меня?
— Я вас остановлю, — повторил я и медленно поднялся.
Тогда он понял и громко завопил. Я слышал ответные крики снизу. Он бросился к двери, но я поймал его. Я помню, как легко сломалась в моих руках его шея. Как морковка.
Полиция пришла за мной с пистолетами, газовыми гранатами и цепями. Меня отвели в тюрьму и заперли в самую прочную камеру с железными решетками со всех сторон. За решеткой разговаривали офицеры полиции и адвокаты.
— Его невозможно судить за убийство, — сказал кто-то. — Он всего лишь животное и не подлежит человеческому суду.
— Он сознавал, что делает, — возразил полицейский. — Он так же виновен, как дьявол.
— Но нельзя же поставить его перед судом, — ответил один из адвокатов. — Да ведь газетные остряки выживут нас из страны… и карьере придет конец.
Несколько минут они размышляли. Потом один из офицеров хлопнул себя по бедру.
— Придумал! — сказал он, и все с надеждой уставились на него.
— К чему эти разговоры о суде? — воскликнул тот, которого осенило. — Если его нельзя судить за убийство того медика, то и нас не могут судить за его убийство.
— Не смогут, если смерть будет безболезненной, — поддержал другой.
Они заметили, что я слушаю, отошли подальше и тихо переговаривались добрых четверть часа. Потом закивали, словно сошлись на чем-то. Один полицейский капитан, толстый и седой, подошел к решетке и заглянул в клетку.
— Хочешь что-нибудь напоследок? — спросил он довольно добродушно.
Я попросил перо, бумагу и время, чтобы написать это.
ДЖОН БРАННЕР
Равносильно убийству
Еще час оставался до окончания дождливого и ветреного осеннего дня, но в кабинете маркиза де Вергонда дарила тьма — и так вот уж более семи лет. Единственные лучи, коим было позволено существовать в этой комнате, освещали портрет безвременно ушедшей жены маркиза Сибилл, урожденной Серруйе, перед которым, как на алтаре, горели свечи и курились сладко пахнущие конусы благовоний. То было единственное ее изображение, а ведь де Вергонд планировал каждый год их совместной жизни заказывать новый портрет.
Очень малое количество людей видело эту картину, но те, кто удостоился такой чести, могли подтвердить, что от красоты женщины, изображенной на ней, перехватывало дыхание.
Вновь набравшись сил и вдохновения для достижения своей всепоглощающей цели, маркиз вышел из кабинета и тщательно запер дверь. В связке, что никогда не покидала пояса ученого, было всего два ключа: один открывал кабинет, другим же де Вергонд пользовался лишь раз и намеревался снять с кольца только в
