говорила.
Что она им пела, дак слыхала женщина, соседка. Она была, видела, как и на подводу садилась свекровь моя, и прощалась. А младшенькая, четыре годика было, сказала:
— Дяди, не берите меня с бабулей, я вам спою песенку, которая „Пасею агурочкі“[53].
Она спела им, стоя на подоконнике, и они ее забрали и застрелили…»
ЧИНГИСХАН С ТЕЛЕГРАФАМИ
«…Я буду так рассказывать. Мы жили: свекор, свекровь и золовка. У золовки уже дети были, и у меня дети были. Свекор запряг коня и нас отвез в лес. А свекровь осталась, одна-одной в хате. Сама она осталась, потому как была уже старая и немощная.
Поехал свекор из лесу поглядеть, а ее уже в хате нема…
А они взяли ее да вбросили в колодезь, небольшой такой был Живую. Только у нее была вот тут, в голове, дырка пробита, как она головой упала. И тогда, какое было у нас в хате тряпье — все в тот колодец покидали: и постилки, и польта, и подушки, — все на нее покидали в колодезь. И такое было бревно дубовое, дак они им сверху те тряпки притиснули, чтоб они не всплыли. А тогда была повозка такая, два катка по два колеса, дак они перевернули одну пару колес и всадили туда, в колодезь, а тогда взяли землей замуровали — нигде ничего не видно, одно колесо только торчит…
Три недели пролежала, как один день. В воскресенье ее вбросили, и в воскресенье мы ее откопали…»
(Ганна Микитовна Капшай. Погулянка Речицкого района Гомельской области.)
«…Это было рано, их еще немцы стреляли в постелях. Одного, Денисова Макара, семнадцать раз стреляли — в ноги, в руки, пока это насмерть убили. И всех остальных стреляли не сразу. Убивали — чтоб больше мучился…»
(Алина Егоровна Степанова. Ровное Шумилинского района Витебской области.)
«…Маму мою, мою свекровку, перехватил в окне. И как начал обухом бить!.. Она испугалась, под печку забилась и там сидела до самого вечера. А потом в окно полезла, удирать. А он — обухом. Топором, обухом в плечи. Она завалится, поднимется, а он — снова…»
(Устинья Артемовна Волкова. Жары Ушачского района Витебской области.)
«…Меня три раза на ступу клали. Спина моя была черная, как котел. Видели люди. Ну, такая была ступа, как раньше крупу толкли. А они ту ступу перевернули, тебя грудью на нее положат, а руки назад, накрест, и держали, и тебя били. Три раза клали и били. „Где партизаны?“ Загнали нас в хату. Передо мною шесть человек убили. Что они ни делали! На ступу положат, головой к порогу. Вырезали тело… Железо раскаляли и прикладывали… Шесть человек убили передо мной. Годов по пятнадцать-шестнадцать. „Партизаны! Вы нам спать не даете!“ И били…
Я чуть живая была. А когда уже опомнилась, гляжу — разбегаются люди, хаты горят…»
(Мария Алексеевна Гладыш. Мосар Ушачского района Витебской области.)
«…Из нашей деревни уловили девушку. Они над нею надругались. На кладбище потом нашли ее. Уже неживая лежит и конфета… в зубах… А другую убили в саду.
Вот так лежит — навзничь, присыпана, — после мы осмотрели. Платье все порвано на ней…»
(Ганна Захаровна Дядёла. Видоки Верхнедвинского района Витебской области.)
Бабусе, которая это рассказывала, за восемьдесят лет, она лежала в кровати, уже совсем немощная. Дочь ее Барбара Ясюкевич (в хате примак) и соседка Наталья Подгайская, которые хорошо помнят те дни, уточнили шепотом про ту конфету… Бабуся не смогла сказать: или по душевной деликатности, или из-за уважения к памяти бедной мученицы.
«…Как она кричала! Все млели. Тут же вот, в байне, был такой большой гвозд, сантиметров, може, двадцать. Дак они взяли тот гвозд да ей в грудь… Самокованным гвоздом — в грудь…
А тетку мою на штыках подняли…»
(Ганна Прокоповна Грибовская. Латыгово Верхнедвинского района Витебской области.)
«…А еще и до расстрела издевались: и вилами кололи, и ногами топтали, и били — ой!.. Дети малые были, дак по живым ногами ходили… А некоторые знали, что немцы яйца любят, несет которое дитя ему яичек да просит, чтоб не убили. А он как даст ему ногою, дак оно и перекувыркнется — и с ногами по нему пошел…»
(Мария Михайловна Скок. Павловичи Слонимского района Гродненской области.)
Тут вспомним еще и рассказ Акулины Ивановой[54] о том, как фашистскому офицеру мало было своими ногами душить положенных в хлеву на навозе детей, женщин и стариков, и он привел коня…
Примитивное, ручное зверство — извечная кровавая работа нелюдей.
А было оно, зверство, в новом, усовершенствованном виде, оснащенное современной техникой. Были мины.
Рассказывает бабуся Акушевич, Александра Наумовна, из деревни Столпище Кировского района Могилевской области:
«…Там было человек двести из разных деревень. В камере. Со мной две девочки было, племянницы. А наши самолеты налетели. Дак они нас и заминировали. Постреляли и заминировали.
А я была неубитая. Ранена в обе ноги. В одну попало, и эту переломало. Дак я притворилась как убитая. Так вытянулась. Кровь на мне — тех, что убиты…
Один нас стрелял из автомата, а другой светил. А потом поглядели, что все убитые, и принес это… И кладет… А я думала, это, може, какая бляха, — я ж не знала, что это мина.
Ну, мы уже лежим. И еще со мной было две, тоже не убитые: одна женщина и моя племянница, младшенькая. Женщина встала и говорит:
— Знаешь, они отступают! А я говорю:
— Лежите молча. Будем молчать. Дак она на чердак залезла.
Ну, а я уже лежала, пока наши пришли.
Слышу — двери открыли. Открыли, поглядели и пошли. Это уже наши — красные. Я стала ойкать, стала звать. Одна женщина с ними была, она через порог голову — и говорит:
— Ой, оечки! Женщина живая!.. Мамаша, не становитесь на провод, у вас тут заминировано!..
Они на порог взошли, заплакали. Наши уже. А я девочку разбудила, которая живая, младшую. Она спала. Пять годочков ей было. Наши ее позвали:
— Доченька, иди к нам! А она:
— Отойдите, немцы! Вы мою мамку убили, я к вам не пойду.
Дак солдаты ее взяли как-то через мину. Мина ж лежит!.. Я только слышу, что они говорят это. Лежу и трясусь. Они говорят:
— Подай, мамаша, руки и скинь битых с себя. Как же я их скину!..
Один взялся за меня, а тот взялся за этого, а третий снова за этого — и давай тянуть. Как потянет,
