Владимир Высоцкий без мифов и легенд

—  Не входят в музыкальную фразу. Фраза имеет свою структу­ру, и необходимость ее повтора потребовала сокращений.

— 

А, значит, у вас не входит, а у меня входит?..

Он вообще редко соглашался на работу с профессиональными композиторами и говорил, что

«получается, может быть, лучше, чем у меня, но совсем не то, что я хотел сказать...».

В.Золотухин и В.Смехов в своих воспоминаниях о Высоцком почти слово в слово рассказывают о диалоге между ним и Н.Эрд­маном, который произошел на репетиции «Пугачева»:

— 

Николай Робертович, вы что-нибудь сейчас пишете?

—  А вы, Володя?

— 

Пишу... на магнитофоны...

—  А я на в-в-века. (Эрдман слегка заикался).

— 

Да я, честно говоря, тоже на них кошусь...

—  Коситесь. У вас получается. Слышу — телевизор... Слышу — вы. Вы понимаете, что это такое, когда поэта можно узнать по стро­ке? Вы — мастер, Володя.

Слушая и принимая близко к сердцу песни Высоцкого, Эрдман признавался ему: «Вы можете то, чего не можем мы... Это настоя­щая поэзия. Мы можем интермедии, сценарии, те же стихи, но та­кого внутреннего поворота нам не одолеть, не постигнуть...»

А как приятно было слышать Высоцкому однажды сказанное Эрдманом: «Это что, вы сами сочинили? А так похоже на народную песню». Это было признание старым мастером молодого таланта. Мнение Н.Эрдмана ценилось очень высоко, не зря его называли от­цом эстетической и этической платформы Театра на Таганке, где он проработал бок о бок с Любимовым шесть лет.

Высоцкий в «Пугачеве» играл Хлопушу, уральского каторжни­ка, рвущегося к Пугачеву:

«Сумасшедшая, бешеная кровавая муть! Что ты? Смерть? Или исцеленье калекам? ...Проведите меня к нему-у-у, Я хочу ви-и-и-деть эт-т-т-т-т-того че-ло-ве-ка-а- а»,

— уже из-за кулис несся нетерпеливый крик. Голый до пояса, закованный в цепи, окруженный верными Пугачеву воинами, Хлопуша Высоц­кого рассказывал свою биографию — «отчаянного негодяя и мо­шенника, убийцы и каторжника», посланного губернатором убить Пугачева, который заставил трепетать целую империю. Хлопуше обещали свободу и деньги, но он остался «бунтовщиком, местью в скормленным».

Роль Хлопуши небольшая — в ней нет и сорока стихотворных строк. Но Высоцкий сделал ее чуть ли не главной, возложив на сво­его героя огромный идейный и эмоциональный груз. По выраже­нию Н.Крымовой, это была «роль-крик, но не краткий, а особой го­лосовой протяженности».

Своим впечатлением от игры Высоцкого делится его коллега по театру А.Сабинин: «В Хлопуше совпало все! Его поэтическая сущ­ность была шире, чем те возможности, которые до этой роли давал ему театр. И все, чем наградила его природа, — талант, широта на­туры, яростный темперамент, — все это сошлось в Хлопуше!

На прогоне Володя рвался вперед, рвался из этих цепей, а в конце зала стоял Любимов... И Володя хрипел, рычал:

«Проведите, проведите меня к нему, Я хочу видеть этого человека».

Володя делал ударение —

этого!

человека и делал жест в сто­рону Любимова! Это был момент истины — два больших таланта соединились воедино! Потом актеры спустились со сцены, Юрий Петрович подошел сделать замечания... Затем взял Володю за за­гривок, привлек к себе и поцеловал...»

О том, как он играл эту роль, можно узнать по одной из мно­гочисленных рецензий на спектакль. Ю.Головашенко («Советская культура», 14 декабря 1967 года): «Поэтичность и огневой темпера­мент слагают своеобразный сценический характер Хлопуши в ис­полнении Высоцкого. Уральский каторжник, стремящийся к Пуга­чеву, передает в спектакле неистовый мятежный взлет, характерный для размаха «пугачевщины», взлет, сделавший крестьянское вос­стание таким устрашающим для самодержавия. Слушая Хлопушу-Высоцкого, словно видишь за ним взвихренную, взбунтовавшую­ся народную массу, вспененную могучую лаву, неудержимый по­ток, разлившийся по царской России. Своеобразный голос артиста способствует силе впечатления, его оттенки как нельзя больше со­ответствуют характеру Хлопуши, воплощенному в строках есенин­ских стихов, — сложной человеческой судьбе, надорванному, но не сломленному человеческому духу».

С.Есенин сам очень любил читать монолог Хлопуши. Впервые он читал поэму 6 августа 1921 года в знаменитом «Литературном особняке» на Арбате.

Сохранилась запись голоса Есенина, которую не раз очень вни­мательно прослушал Высоцкий. Важны были для Высоцкого и «по­казы» есенинской интонации Н.Эрдманом, хорошо знавшим Есе­нина.

Есть воспоминания А.М.Горького о чтении Есениным этого мо­нолога: «...когда Есенин читал этот монолог, он всегда бледнел, с него капал пот, он доходил до такой степени нервного напряжения, что сам себе ногтями пробивал ладони до крови каждый раз. Го­лос поэта звучал несколько хрипло, крикливо, надрывно, и это как нельзя более резко подчеркивало каменные слова Хлопуши. Изу­мительно искренне, с невероятною силою прозвучало неоднократ­но и в разных тонах повторенное требование каторжника: «Я хочу видеть этого человека!» И великолепно был передан страх: «Где он? Где? Неужели его нет?» Даже не верилось, что этот маленький че­ловек обладает такой огромной силой чувства, такой совершенной выразительностью!»

Удивительное совпадение — Горький писал о Есенине, а мы чи­таем, как о Высоцком: и хриплый голос, и низкий рост, и огромная эмоциональная энергия, и поразительная искренность одинаково характерны и для автора, и для исполнителя. Полное слияние ар­тиста с автором говорит о внутренних связях, о духовном родст­ве, культурной преемственности. Высоцкий говорил:

«...когда рас­ сказали эту историю с руками, мне это дало новый допинг, и я, ка­жется, ухватил, что он хотел сказать в этом монологе: я там рвусь изо всех сухожилий».

И еще одно не менее удивительное сов­падение. «Его песни поют везде — от благонадежных наших гости­ных до... тюрьмы». И там же: «Он предсказывал конец свой в каж­дой своей теме, кричал об этом в каждой строчке...» Писатель Лео­нид Леонов написал это в 1925 году на смерть Есенина. А разве это не о Высоцком?

Исследователи творчества С.Есенина справедливо считают: взявшись писать о реальном крестьянском бунте и его вожаке, Есе­нин фактически написал трагедию о себе, себя ощутив Пугачевым, или в Пугачева вложил свою душу. Но Высоцкий-Хлопуша вошел в спектакль эпизодической ролью, возвысив ее до трагедии, а может быть — до кульминации спектакля. Они оба — Высоцкий и Есе­нин — имели вкус к словам и к их сочетаниям. С каким смаком, удовольствием выкрикивал Высоцкий слова Есенина:

И холодное корявое вымя сквозь тьму

Прижимал я, как хлеб, к истощенным векам.

Проведите, проведите меня к нему,

Я хочу видеть этого человека!

И еще одну интересную деталь придумал Любимов — участие в спектакле детей. Один из тех мальчиков, Витя Калмыков, став­ший впоследствии художником, вспоминает: «Я учился тогда, по-моему, в третьем классе. У меня был хороший голос. По этой при­чине мне довелось участвовать в постановках различных театров. Потому что маленькие нужны во многих постановках, где участву­ют взрослые.

Кто произвел на меня впечатление? Если покопаться в памя­ти, то, честно говоря, я не вспоминаю других актеров. Я знаком со многими актерами «Таганки» и знаю, что они и тогда участвовали в спектакле, но я их как-то не воспринимаю применительно к тому времени. Я вспоминаю только Высоцкого и Хмельницкого. Хмель­ницкого — он мне пасхальные яички по ходу действия давал, за­тем головы по помосту катил. Это, конечно, дикое впечатление ос­тается, когда он «головы» из мешка достает и скатывает их, чуть ли не на тебя. Они ведь не просто катятся, а еще и в зал летят. Тут и для взрослых-то такие спектакли тяжелы, не говоря уже о ребен­ке. Здесь совсем другое мышление требуется. Это я очень хорошо запомнил.