менее, отец дал понять матери, что пока дети не встанут на ноги, он будет помогать материально. Потому что заработки отца как актера и как барда весьма отличались от более чем скромной материнской зарплаты рядовой актрисы.
Отец никогда не делал неразумных подарков. Ему бы не пришло в голову в нашу двухкомнатную квартиру затащить антикварную мебель — это не сочетается. Вот джинсы, которые в те времена были у одного из тысячи, отец нам покупал. Ошибался в размерах — я быстро рос, но покупал всегда. Он не считал джинсы излишеством. А велосипед у нас с братом был один на двоих. Не потому, что не было денег, отец мог купить даже пять велосипедов, и даже гоночных, — видимо, он не хотел нас развращать вещизмом. В общем, не держа нас в черном теле, отец полностью удовлетворял разумные потребности. Можно сказать, что это тоже его уроки.
Я часто обижался на него, что он мало нам уделяет внимания. Однажды сказал ему: «До тебя не дозвонишься». Он сердито так говорит:
Открытие сезона в театре совпало с приездом в Москву театра Брехта из Германии. На банкете в честь события в старом буфете театра Высоцкий вместе с Золотухиным пел
6 сентября Высоцкий принимает участие в читке пьесы П.Вайса «О том, как господин Макинпотт от своих злосчастий избавился» и в начале октября участвует в нескольких репетициях, но из-за болезни из спектакля ушел.
10 октября он играет в юбилейном, сотом, «Галилее». Специальная афиша, поздравления, шампанское... И испорченное настроение из-за размолвки с Любимовым. Причина — отказ Высоцкого играть в «Тартюфе». Он никогда сразу не брался за новую роль — как бы прикидывал ее на себя, что вызывало раздражение режиссера.
В эти годы на квартире Любимова часто собирались друзья: Г.Бакланов, Б.Можаев, А.Вознесенский, Е.Евтушенко, Ф.Абрамов, Б.Васильев, П.Капица... Среди приглашаемых актеров чаще всего был Высоцкий...
В этом году на квартире Любимова Высоцкий впервые исполнил один из своих самых знаменитых поэтических манифестов
Но если надо — выстрелю в упор.
........................................
Я не люблю насилье и бессилье,
И мне не жаль распятого Христа.
— Володя, — сказала хозяйка дома Людмила Целиковская, — так нельзя.
Правки кардинально изменили смысл если не всей песни, то этих куплетов.
Этот год особенно ярко высветил непростые, совсем не безоблачные отношения в театре — отношения между режиссером и актерами вообще и между Любимовым и Высоцким, в частности. Любимов прекрасно понимал, насколько Высоцкий с его известностью и талантом необходим «Таганке». Но на нарушителя «производственной дисциплины» надо было как-то влиять. Чаще всего режиссер просто терпел, иногда предпринимая то бесполезные, то жесткие «педагогические» шаги.
Ю.Любимов: «Зажрался. Денег у него — куры не клюют... Самые знаменитые люди почитают за честь в дом его к себе позвать, пленку его иметь, в кино в нескольких сразу снимается, популярность себе заработал самую популярную, и все ему плохо... С коллективом не считается, коллектив от его штучек лихорадит... Он обалдел от славы, не выдержали мозги. От чего обалдел? Подумаешь, сочинил пять хороших песен, ну и что? Солженицын ходит трезвый, спокойный: человек действительно испытывает трудности и, однако, работает. Пусть учится или что... Он а-ля Есенин, с чего он пьет? Затопчут под забор. Пройдут мимо и забудут эти пять песен, вот и вся хитрость. Жизнь — жестокая штука. Вот я уйду, и вы поймете, что потеряли...»
6 ноября Высоцкий пишет заявление на имя директора театра: «Я считаю, что сегодняшнее мое выступление на сцене в роли Хлопуши — просто издевательство над моими товарищами и над зрителем. Ничего, кроме удивления и досады, моя игра не может вызвать. Я нахожусь в совершенно нерабочем состоянии. У меня нет голоса. Я прошу принять срочные меры по вводу новых артистов на роли, которые играем я и Губенко. В противном случае наступит момент, когда мы поставим театр в очень трудное положение».
9 ноября должен был состояться вечерний «Галилей». Высоцкий позвонил днем в театр и попросил отменить спектакль, так как совершенно потерял голос. До начала спектакля надеялись, что он все же сыграет. Приходит Высоцкий:
Вспоминает А.Меньшиков, работавший в то время рабочим сцены: «Володя и другие актеры — все помогали устанавливать новые декорации. Высоцкий взял какую-то неподъемную балку, поднял ее и очень сильно расцарапал руку. Даже разорвал — кровищи было много. Не прошло и дня, как по Москве пополз слух, что Высоцкий вскрыл себе вены. Люди как будто ждали: с Высоцким что-то должно случиться...»
Очевидно, в тот вечер было действительно не сыграть. Горло болело уже давно, но не все об этом знали — он уже давно играл «через боль».
В.Смехов: «В поликлинике, где моя мама терапевт, помнят, как однажды я уговаривал его перед спектаклем показаться ларингологу. Мы ехали с концерта. Я был встревожен состоянием Володиного голоса. Ольга Сергеевна, чудесный, опытнейший горловик, велела ему открыть рот и... такого ей ни в практике, ни в страшном сне не являлось. Она кричала на него, как на мальчишку, забыв совсем, кто перед нею; она раскраснелась от гнева: «Ты с ума сошел! Какие спектакли! Срочно в больницу! Там у тебя не связки, а кровавое месиво! Режим молчания — месяц минимум! Что ты смеешься, дикарь?! Веня, дай мне телефон его мамы — кто на этого дикаря имеет влияние?!» В тот вечер Высоцкий сыграл спектакль в полную силу, назавтра репетировал, потом — концерт, вечером спектакль, и без отдыха, без паузы...»
То, что рассказал Смехов, было раньше — в начале июля, а сегодня — 9 ноября — необходим был отдых, хотя бы маленькая пауза...
Когда Высоцкого упрекали, что он подвел, сорвал съемку, репетицию или спектакль, он переживал, извинялся. Но, очевидно, душевный надлом, постоянный переход из огня в воду, одиночество, которое тщательно скрывал, нежелание даже близких понять его, какой-то постоянный разлад желаемого с действительным, наконец, целенаправленная и многолетняя травля толкали его в пропасть, в бездну. Очнувшись, он находил силы выкарабкаться, встать на ноги... и продолжать.
Марина в Париже, а рядом никого...
Из дневника В.Золотухина: «Мы все виноваты в чем-то, почему нас нет рядом, когда ему плохо, кто
