Когда же настала шестьдесят вторая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что аль-Ахнаф ибн Кайс сказал Муавии, когда тог спросил его: «И всегда употребляй зубочистку, ибо в этом семьдесят две добродетели, а омовение в пятницу — очищение от того, что было между двумя пятницами». — «А что ты посоветуешь себе самому?» — спросил Муавия. «Ступать ногами по земле, передвигать их, не торопясь, и наблюдать за ними оком», — ответил аль-Ахнаф. А Муавия продолжал: «Как ты поступаешь, когда входишь к людям из твоего племени, стоящим ниже эмиров?» — «Я скромно склоняю голову, приветствую первый, оставляю то, что меня не касается, и мало говорю», — отвечал аль-Ахнаф.
«А как ты поступаешь, входя к равным себе?» — спросил халиф. И аль-Ахнаф ответил: «Я слушаю, когда они говорят, и не нападаю, когда они нападают». — «А как ты держишь себя, когда входишь к твоим повелителям?»
«Я приветствую их, не делая знака, и жду ответа; если мне велят приблизиться, я приближаюсь, а если отдаляют меня, отдаляюсь», — ответил аль-Ахнаф.
И Муавия спросил: «Как ты поступаешь с твоей женой?» — «Уволь меня от этого, повелитель правоверных», — сказал аль-Ахнаф. Но Муавия воскликнул: «Заклинаю тебя, расскажи мне!» И аль-Ахнаф сказал: «Я обращаюсь с ней хорошо, проявляю к ней дружбу и щедро одаряю — ведь женщина создана из кривого ребра». — «А что ты делаешь, когда хочешь познать её?» — спросил халиф. И аль-Ахнаф сказал: «Я говорю с ней, пока она сама не пожелает, и целую её, пока она не заволнуется, и если бывает то, о чем ты знаешь, я валю её на спину. И когда капля утверждается в её лоне, я говорю: «О боже, сделай её благословенной и не делай её несчастной, но придай ей прекрасный образ». А потом я поднимаюсь с неё для омовения и лью воду на руки, а затем обливаю тело и воздаю хвалу Аллаху за дарованное мне благо». — «Ты отличился в ответе! — воскликнул Муавия. — Скажи теперь о своих нуждах». — «Мне нужно, чтобы ты был богобоязнен, управляя своими подданными, и оказывал им равную справедливость», — ответил аль-Ахнаф и, поднявшись, удалился из покоев Муавии. И когда он ушёл, Мейсуп сказала: «Если бы в Ираке был только он, этого бы Ираку довольно».
А вот, — продолжала Нузхат-аз-Заман, — частила из того, что относится к вежеству. Знай, о царь, что Муайкиб управлял казной в халифат Омара ибн аль-Хаттаба…»
И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.
Когда же настала шестьдесят третья ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Нузхатаз-Заман говорила: «Знаю, о царь, что Муайкиб управлял казной в халифат Омара ибн аль-Хаттаба, и случилось так, что он увидел сына Омара и дал ему дирхем из государственной казны. «Я дал ему дирхем, — рассказывал он, — и ушёл домой, и вот я сижу, и приходит ко мне посланный от Омара. И я испугался и отправился к нему и вдруг вижу тот дирхем у него в руке. «Горе тебе, о Муайкиб, — сказал он мне, — я нашёл кое-что, касающееся твоей души». — «А что же это, повелитель правоверных?» — спросил я, и он ответил: «В день воскресения ты будешь тягаться за этот дирхем с народом Мухаммеда, да благословит его Аллах и да приветствует».
Написал Омар Абу-Мусе аль-Ашари [129] письмо такого содержания: «Когда это моё письмо придёт к тебе, отдай людям то, что им принадлежит, и доставь мне остальное», — и он это сделал. Когда же стал халифом Осман [130], прибыл к нему с податью. И когда подать сложили перед Османом, пришёл его сын и взял оттуда дирхем. И Зияд заплакал, а Осман спросил его: «Почему ты плачешь?» И Зад сказал: «Я доставил Омару то же самое, и когда его сын взял дирхем, Омар велел отнять его у него, а твой сын взял, и я не видел, чтобы ему сказали что-нибудь или отняли у него дирхем». И Осман отвечал: «А где ты встретишь подобного Омару?»
Передавал Зейд ибн Аслам, что его отец говорил: «Однажды ночью шёл я с Омаром, и мы подошли к пылающему огню. И Омар сказал мне: «Аслам, я думаю, это путники, измученные холодом. Пойдём к ним». И мы пошли и пришли к этим людям и увидели женщину, которая жгла огонь под котелком, а с ней были плачущие дети. И Омар сказал им: «Мир вам, люди света (он не хотел сказать — «люди огня» [131], что с вами?» — «Нас мучит холод и мрак ночи», — ответила женщина. И Омар спросил: «А что плачут эти дети?»
«От голода», — сказала женщина. «А что это за котёл?» — продолжал Омар. «Я их успокаиваю этим, — ответила она, — и поистине Аллах спросит о них Омара ибн аль-Хаттаба в день воскресения». — «А откуда Омару знать о них?» — воскликнул халиф. И женщина отвечала: «Как же он вершит дела людей и пренебрегает ими!»
И Омар обернулся ко мне, — продолжал Аслам, — и сказал: «Пойдём!» — и мы поспешно пошли и пришли к Дому Расхода, и Омар взял куль муки и кувшин жиру и сказал мне: «Взвали это на меня». — «Я понесу за тебя, повелитель правоверных», — ответил я. Но Омар спросил: «А понесёшь ты за меня мою тяжесть в день воскресения?»
И я взвалил на него припасы, и мы поспешно пошли и бросили куль возле женщины. А затем Омар взял немного муки и то и дело говорил женщине: «Подай мне ещё». И он раздувал огонь под котлом (а у него была большая борода, и я видел, как дым выходит из просветов в ней), пока похлёбка не сварилась, и, взяв кусок жиру, кинул его туда и сказал женщине: «Корми их, а я буду студить кушанье». И они ели до тех пор, пока не наелись досыта, и Омар оставил ей остальную муку и, обращаясь ко мне, сказал: «Аслам, я видел, что они плакали от голода, и мне не хотелось уйти, не выяснив, откуда свет, который я заметил…»
И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.
Когда же настала шестьдесят четвёртая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Нузхатаз-3аман говорила: «Говорят, что Омар проходил мимо пастуха-невольника и стал у него торговать овцу, но пастух сказал: «Они не мои». — «Ты тот, кого мне нужно!» — вскричал Омар и купил этого пастуха и освободил его и воскликнул: «О боже, так же, как ты даровал мне малое освобождение, даруй мне освобождение величайшее».
Говорят, что Омар ибн аль-Хаттаб кормил слуг молоком, а сам ел грубую пищу, и одевал их в мягкое, а сам носил жёсткое. Он давал людям, сколько им следовало, и прибавлял им, одаряя их. Одному человеку он дал четыре тысячи дирхемов и прибавил ещё тысячу, и ему сказали: «Не прибавишь ли ты своему сыну, как прибавил этому человеку?» — «Отец этого был твёрд в день Охода» [132], — ответил Омар.
Говорил аль-Хасан: «Омару принесли много денег, и к нему пришла Хафса [133] и сказала: «Повелитель правоверных, а где доля твоих родственников?»
«Хафса, — ответил Омар, — Аллах велит не забывать о доле моих родственников, но выдавать её из денег мусульман, — это нет! О Хафса, ты делаешь угодное твоей родине, но гневишь твоего отца!» И она ушла, волоча подол.
Говорил сын Омара: «В каком-то году я молил господа, чтобы он показал мне моего отца, и, наконец, я увидел его, вытирающим со лба пот. И я спросил его: «Каково тебе, батюшка?» — и он отвечал: «Если бы не милость господа, твой отец наверное бы погиб».
И затем Нузхат-аз-Заман сказала: «Послушай, о счастливый царь, второй отдел первой главы: предание о последователях пророка и других праведниках. Говорил аль-Хасан из Басры: «Не покидает душа человека здешнего мира без того, чтобы не сожалел он о трех вещах: что не пользовался тем, что собрал, не достиг того, на что надеялся, и не заготовил себе много запасов для путешествия, которое он предпринимает».
Спросили Суфьяна: [134] «Может ли быть человек
