«Постой у следов жилья и там расспроси о нас — Не думай, что мы в жильё, как прежде, находимся Теперь разлучитель рок заставил расстаться нас, И души завистников о нас не злорадствуют. Теперь меня мучает бичами презренная, Что сердце своё ко мне враждою наполнила. Но, может быть, нас Аллах с тобою сведёт опять И карой примерною врагов оттолкнёт от нас». И, окончив свои стихи, аль-Асад протянул руку и нашёл у себя в головах лепёшку и кувшин солёной воды. Он поел немного, чтобы заполнить пустоту и удержать в себе дух, и выпил немного воды и до самого утра бодрствовал из-за множества клопов и вшей.
А когда наступило утро, невольница спустилась к нему и переменила на нем одежду, которая была залита кровью и прилипла к его коже, так что кожа его слезла вместе с рубахой. И аль-Асад закричал и заохал и воскликнул: «О владыка, если это угодно тебе, то прибавь мне ещё! О господи, ты не пренебрежёшь тем, кто жесток со мной, — возьми же с него за меня должное». И затем он испустил вздохи и произнёс такие стихи:
«К твоему суду терпелив я буду, о бог и рок, Буду стоек я, коль угодно это, господь, тебе. Я вытерплю, владыка мой, что суждено, Я вытерплю, хоть ввергнут буду в огонь гада, И враждебны были жестокие и злы ко мне, Но, быть может, я получу взамен блага многие. Не можешь ты, о владыка мой, пренебречь дурным, У тебя ищу я прибежища, о господь судьбы!» И слова другого:
«К делам ты всем повернись спиной, И дела свои ты вручи судьбе. Как много дел, гневящих нас, Приятны нам впоследствии. Часто тесное расширяется, А просторный мир утесняется. Что хочет, то и творит Аллах, Не будь же ты ослушником. Будь благу рад ты скорому — Забудешь все минувшее». А когда он окончил свои стихи, невольница стала бить его, пока он не потерял сознания, и бросила ему лепёшку и оставила кувшин солёной воды и ушла от него. И остался он одиноким, покинутым и печальным, и кровь текла из его боков, и он был заковал в железо и далёк от любимых.
И, заплакав, он вспомнил своего брата и прежнее величие…»
И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.
Двести двадцать девятая ночь Когда же настала двести двадцать девятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что альАсад вспомнил своего брата и прежнее своё обличие и принялся стонать и жаловаться, и охать и плакать, и, проливая слезы, произнёс такие стихи:
«Дай срок, судьба! Надолго ль зла и враждебна ты И доколе близких приводишь ты и уводишь вновь? Не пришла ль пора тебе сжалиться над разлучённым И смягчиться, рок, хоть душа, как камень, крепка твоя? Огорчила ты мной любимого, тем обрадовав Всех врагов моих, когда беды мне причинила ты, И душа врагов исцелилась, как увидели, Что в чужой стране я охвачен страстью, один совсем. И мало им постигших меня горестей, Отдаления от возлюбленных и очей больных, Сверх того постигла тюрьма меня, где так тесно мне, Где нет друга мне, кроме тех, кто в руки впивается, И слез моих, что текут как дождь из облака, И любовной жажды, огнём горящей, негаснущим. И тоски, и страсти, и мыслей вечных о прошлых днях, И стенания и печальных вздохов и горестных. Я борюсь с тоской и печалями изводящими И терзаюсь страстью, сажающей, поднимающей. Не встретил я милосердого и мягкого, Кто бы сжалился и привёл ко мне непослушного. Найдётся ль друг мне верный, меня любящий, Чтоб недугами и бессонницей был бы тронут он? Я бы сетовал на страдания и печаль ему, А глаза мои вечно бодрствуют и не знают сна. И продлилась ночь с её пытками, и, поистине, На огне заботы я жарюсь ведь пламенеющей. Клопы и блохи кровь мою всю выпили, Как пьют вино из рук гибкого, чьи ярки уста. А плоть моя, что покрыта вшами, напомнит вам Деньги сироты в руках судей неправедных. И в могиле я, шириной в три локтя, живу теперь, То мне кровь пускают, то цепью тяжкой закован я, И вино мне — слезы, а цепь моя мне музыка, На закуску — мысли, а ложе мне — огорчения».
