аль-Мавасиф, и она услышала, что люди в караване разговаривают о происшествии с Зейн-аль-Мавасиф и говорят, что кадии и свидетели умерли от любви к ней и жители города назначили других кадиев и свидетелей и выпустили мужа Зейн-аль-Мавасиф из тюрьмы. И Зейн-аль-Мавасиф, услышав эти речи, обратилась к своим невольницам и спросила свою рабыню Хубуб: «Разве ты не слышишь эти речи?» И Хубуб ответила: «Если монахи, которые веруют, что опасаться женщин — благочестиво, пленились любовью к тебе, то каково же положение кадиев, которые веруют, что нет монашества в исламе! Но будем идти на родину, пока наше дело остаётся скрытым». И они пошли, силясь идти скорее, и вот то, что было с Зейн-альМавасиф и её невольницами.
Что же касается монахов, то, когда наступило утро, они пришли к Зейн-аль-Мавасиф для приветствия, но увидели, что её место пусто, и схватила их болезнь во внутренностях их. И первый монах разодрал свою одежду и начал говорить такие стихи:
«О Други, ко мне скорей придите! Поистине, Расстаться я с вами должен скоро, покинуть вас! Душа моя вся полна страданьями от любви, А в сердце таятся вздохи страсти смертельные По девушке, что пришла и наш посетила край, — С ней месяц, на небеса входящий, сравняется. Ушла она и меня убитым оставила, Стрелою поверженным, что смерть принесла, разя». А потом второй монах произнёс такие стихи:
«Ушедшие с душой моей, смягчитесь же Над бедным вы и, сжалившись, вернитесь вновь. Ушли они, и ушёл мой отдых с уходом их. Далеко они, но речей их сладость в ушах моих. Вдали они, и вдали их стан. О, если бы Они сжалились и во сне хотя бы вернулись к нам! Они сердце взяли, уйдя, моё и всего меня В слезах, потоком льющихся, оставили». А потом третий монах произнёс такие стихи:
«Рисует ваш образ и глаза, и душа, и слух, И сердце моё — приют для вас, как и все во мне. И слово о вас приятней мёда в устах моих — Течёт оно, как течёт мой дух в глубине груди. И тонким, как зубочистка, вы меня сделали От мук, и в пучине слез от страсти потоплен я. О, дайте увидеть вас во сне! Ведь, быть может, вы Ланитам моим дадите отдых от боли слез». А потом четвёртый монах произнёс такие два стиха:
«Онемел язык — о тебе скажу немного: Любовь — причина хвори и страданий. О полная луна, чьё место в небе, Сильна к тебе любовь моя, безумна!» А потом пятый монах произнёс такие стихи:
«Люблю я луну, что нежна и стройна и стан её тонок — в беде он скорбит, Слюна её схожа со влагой вина, и зад её тяжкий людей веселит. Любовью душа моя к ней сожжена, влюблённый средь мрака ночного убит. Слеза на щеке точно яхонт, красна, и льётся она точно дождь вдоль ланит». А потом шестой монах произнёс такие стихи:
«Губящая в любви к себе разлукою, О бана ветвь, светило счастья взошло твоё! На грусть мою и страсть тебе я жалуюсь, О жгущая огнями роз щеки своей! В тебя влюблённый набожность обманет ли И забудет ли поясной поклон и паденья ниц?» А потом седьмой монах произнёс такие стихи:
«Заточил он душу, а слезы глаз он выпустил, Обновил он страсть, а терпение разорвал моё. О чертами сладкий! Как горько мне расстаться с ним. При встрече он разит стрелою душу мне. Хулитель, прекрати, забудь минувшее —
