сегодня. Пока она нежилась среди подушек – ей принесли свежевыпеченные, еще горячие лепешки, а масло в это время года всегда имелось в изобилии, – в опочивальню вошел Гвидион.
– Доброе утро, матушка, – сказал он. – Я набрал для тебя ягод. А в кладовке есть сливки. Если хочешь, я сбегаю и принесу тебе.
Моргауза посмотрела на ягоды в деревянной чаше – душистые, еще не просохшие от росы.
– Ты очень заботлив, сын, – отозвалась она и, усевшись, обняла мальчика и привлекла к себе. Совсем недавно он в подобных случаях забирался к ней под бок, и она угощала его ягодами и горячими лепешками, а зимой кутала в свои меховые одеяла. Ей недоставало этого ощущения – льнущего к ней теплого детского тельца, – но Моргауза считала, что мальчик уже слишком взрослый для этого.
Гвидион отстранился сам и пригладил волосы – он терпеть не мог ходить растрепанным. В этом они были схожи с Моргаузой; она с самого детства отличалась аккуратностью.
– Ты встал в такую рань, милый, и отправился за ягодами, чтобы только порадовать свою старую матушку? – произнесла королева. – Нет, сливок мне не нужно. Ты ведь не хочешь, чтобы я стала толстой, как свинья, верно?
Гвидион склонил голову набок, словно присматривающаяся к чему-то птичка, и задумчиво взглянул на Моргаузу.
– Это неважно, – сказал он. – Ты все равно будешь красивой, даже если растолстеешь. При дворе есть женщины – та же Мара, например. Она не толще тебя, но все вокруг зовут ее «толстой Марой». Но ты почему-то не кажешься такой большой, как на самом деле. Наверно, потому, что всякий, кто посмотрит на тебя, видит только, какая ты красивая. Так что ешь сливки, если тебе хочется, матушка.
– Нет, – отозвался Гвидион. – Я велел мажордому меня подстричь. Я сказал, что мне надоело ходить лохматым, как собака. Лот всегда был чисто выбрит и аккуратно подстрижен, и Ланселет тоже, пока жил здесь. Я хочу выглядеть, как благородный человек.
– Ты так и выглядишь, радость моя, – сказала Моргауза, глядя на маленькую смуглую руку. Рука была покрыта царапинами и въевшейся грязью, как у всякого непоседливого мальчишки, но Моргауза заметила, что Гвидион явно старательно вымыл руки, вычистил грязь из-под ногтей и подрезал их. – Но почему ты сегодня надел праздничную тунику?
– Почему я надел праздничную тунику? – с невинным видом переспросил Гвидион. – Да, действительно. Ну… – Он на мгновение умолк. Моргауза знала, что, какова бы ни была причина, заставившая его так поступить, – а причина наверняка имелась и, возможно, достаточно серьезная, – она об этом никогда не узнает. В конце концов, мальчик спокойно пояснил: – Моя другая туника промокла от росы, пока я собирал для тебя ягоды, госпожа. – Затем он вдруг произнес: – Мне кажется, матушка, что я должен бы возненавидеть сэра Ланселета. Гарет с утра до ночи только о нем и твердил с таким почтением, словно это бог.
Моргаузе вдруг вспомнилось, что хоть она и не видела Гвидиона плачущим, но, тем не менее, когда Гарет уехал на юг, ко двору короля Артура, мальчик сильно по нему тосковал. Моргаузе Гарета тоже недоставало: это был единственный человек, который имел влияние на Гвидиона и способен был одним лишь словом призвать мальчика к порядку. С тех пор, как Гарет уехал, не осталось никого, к чьим советам Гвидион прислушивался бы.
– Я думал, что он окажется важным самодовольным глупцом, – сказал Гвидион, – а он совсем не такой. Он так много рассказал мне о маяках, что, наверно, и сам Лот столько не знал. И он сказал, что, когда я подрасту, мне следует приехать ко двору Артура и там, если я буду вести себя как хороший и честный человек, меня посвятят в рыцари.
В глубоко посаженных темных глазах мальчика промелькнула задумчивость.
– Все женщины твердят, что я похож на него – и спрашивают меня, а я злюсь, потому что не знаю, что им ответить. Приемная матушка, – подался вперед Гвидион. Темные мягкие волосы упали на лоб, придав спокойному личику непривычно уязвимое выражение, – скажи мне правду: Ланселет – мой отец? Я подумал, что, может, это и вправду так и потому Гарет так и восхищается им…
– Нет, мой маленький. Изо всех мужчин этого королевства твоим отцом мог быть кто угодно, только не Ланселет. Я ведь разузнавала. Весь тот год, когда ты появился на свет, Ланселет провел в Малой Британии – он сражался там бок о бок со своим отцом, королем Баном. Мне тоже приходило в голову нечто подобное, но ты похож на него потому, что Ланселет – племянник твоей матери, равно как и мой.
Гвидион посмотрел на нее недоверчиво, и Моргауза почти что услыхала его мысли: даже если бы она точно знала, что его отец – Ланселет, она все равно сказала бы ему то же самое. В конце концов, он промолвил:
– Возможно, когда-нибудь я лучше отправлюсь не ко двору Артура, а на Авалон. Приемная матушка, ведь моя мать живет сейчас на Авалоне?
– Я не знаю.
Моргауза нахмурилась… Опять этот до странности взрослый приемыш заставил ее говорить с собой, как с мужчиной. Ей вдруг подумалось, что теперь, с кончиной Лота, Гвидион был единственным во всем дворце человеком, с которым она хотя бы время от времени говорила, как взрослый со взрослым! О да, ночью, в ее постели, Лохланн вел себя как мужчина, но с ним так же невозможно было поговорить, как с каким-нибудь пастухом или служанкой!
– А теперь иди, Гвидион, иди, милый. Я собираюсь одеваться…
– Почему я должен уходить? – спросил мальчик. – Я все равно еще с пяти лет знаю, как ты выглядишь.
– Но теперь ты стал старше, – ответила Моргауза, внезапно вновь ощутив былую беспомощность. – Тебе уже не подобает оставаться здесь, когда я одеваюсь.
– Неужто тебя так сильно волнует, что подобает делать, а что нет, приемная матушка? – отпарировал Гвидион. Его взгляд остановился на подушке, все еще сохраняющей вмятину, оставленную головой Лохланна. Моргауза ощутила внезапную вспышку раздражения и гнева: он загнал ее в ловушку, словно взрослый мужчина, словно друид!
– Я не обязана перед тобой отчитываться, Гвидион! – отрезала она.
– А разве я сказал, что обязана? – Взгляд мальчишки был исполнен оскорбленной невинности. – Но раз я стал старше, мне нужно будет знать о женщинах больше, чем я знал в детстве, верно? Вот я и хотел остаться и поговорить.
– Ну, оставайся, оставайся, если хочешь, – сказала Моргауза, – только отвернись. Нечего тут на меня глазеть, сэр Бесстыдник!
Гвидион послушно отвернулся, но, когда королева встала и жестом велела одной из дам подать ей платье, он сказал:
– Нет, лучше надень синее платье, матушка, новое, которое только что соткали, и темно- оранжевый плащ.
– Это что же, ты теперь будешь давать советы, как мне следует одеваться? Как это понимать?
– Мне нравится, когда ты одеваешься, как подобает красивой даме и королеве, – настойчиво произнес Гвидион. – И вели им уложить твои волосы в высокую прическу и украсить золотой цепочкой –
