«...так сложил, и все заплакали, никто уже не мог стихи слагать, а Ёситоси до конца служил императору под именем Канрэн-дайтоку» (2-й дан).
«...так сложил, и младшие братья монаха, остановившиеся в том жилище, были очарованы» (25-й дан).
«...так он прочел, и все они, ничего не отвечая, громко зарыдали. До чего странные были люди!» (41-й дан).
«...так сложил, и дама была очень обрадована и заплакала» (69-й дан).
«...так сложив, он заплакал. В те времена он был еще в чине тюбэн» (98-й дан).
«...так сказал он, и хозяин дома нашел его стихотворение полным очарования и весьма искусным» (125-й дан).
«...так сложила, и он, опечаленный, снял с себя одно из одеяний и послал ей» (126-й дан).
«...произнесла она это, и император так неистово хвалил, что даже слезы навернулись ему на глаза» (146-й дан).
«...так сложил, и император счел стихи превосходными, сошел, одарил всех, кто там был, а затем к себе вернуться соизволил» (172-й дан). И т. д.
Концовки такого рода, являющиеся передачей оценки стихотворения, на наш взгляд, прежде всего служат заменой повествовательной развязки. Это, так сказать, лирическая разрядка повествовательной фабулы. Под лирической развязкой мы понимаем тот момент, что следует за кульминацией эстетического переживания в виде танка, тот катарсис, который тут же воплощается в описании эмоционального переживания воспринявшего танка. Однако помимо выполнения этих двух ролей оценочные концовки такого рода, безусловно, также способствуют усилению значения прозаических фрагментов текста. Прежде всего они, завершая эпизод, тем самым подчеркивают маркированность конца текста именно прозаическими элементами, а не танка, подобно обрамляющим концовочным конструкциям типа «так она сложила», не имеющим никакого значения с точки зрения развертывания сюжета. Понятно, что концовки, носящие и сюжетную функцию, тем более способны выполнить эту роль, к тому же помогая восприятию эпизода в целом, создавая особое эмоциональное напряжение, которое, что особенно важно, возникает уже после лирической кульминации, каковой является танка. Пожалуй, можно даже утверждать, что таким образом создается как бы два фокуса эстетического переживания: один лежит в сфере танка, другой выражен в реакции и оценке адресата танка, относящихся к сфере прозы. Подобное удвоение центров ничуть не удивительно для этого памятника, который, видимо, создавался на переходном этапе развития
Обратимся теперь к тем оценкам, которые принадлежат самому автору произведения.
Во-первых, особое место в числе авторских ремарок по поводу танка занимают сообщения о том, что существовали и ответные танка, но они забыты. Это, например, такие высказывания:
«Ответ кавалера уступает по достоинству этому посланию. И не сохранился он в памяти людей» (8 -й дан).
«Августейший ответ тоже был, но людям он неизвестен» (45-й дан).
«Ответ же забыли люди» (161-й дан).
«Ответное стихотворение очень было интересно, но не дошло до нас» (65-й дан).
«Был и ответ, но в книгах он не приводится» (95-й дан).
«Ответ был от сайгу. Он забыт» (120-й дан).
«Кавалер этот был мастер слагать танка, и ответ, наверное, был хорош, но здесь он не приводится, ибо неизвестен» (135-й дан).
Надо сказать, что далеко не всегда в тех случаях, когда ответная танка отсутствует, автор
Крайне интересный в этом отношении случай представляет 57-й дан произведения, в котором рассказывается:
«Наместник страны Оми, Тайра-но Накаки, очень любил и лелеял свою дочь, но вот родитель скончался, и она, изведав многое, поселилась в чужой стране, в безлюдном месте. Пожалев ее, Канэмбри сложил и послал:
так он сложил и послал, и она, прочитав, даже ответа не написала, а все только рыдала горько. А она тоже слагала танка очень искусно».
В
И еще одно. Раз есть подтверждения тому, что в некоторых случаях автор мог бы дать упоминание о некогда существовавшем ответе, но не делает этого, а в другом случае говорит о таком ответе, не имея к этому оснований, можно предполагать, что подобные упоминания о танка, текст которой забыт, служат еще какой-то цели. Вполне возможно, что намеренный пропуск танка порождает ее поэтический эквивалент[46], существующий не как реальный текст, а как своего рода литературный жест, открывающий читателю особые возможности.
Ведь автор иногда включал в памятник и неудачные стихотворения. В 19-м дане