парочку… но нет никакой возможности кого-то принудить вывести полки. Даже ночью нам это не удастся. Столько людей одновременно нам не удержать… Все рухнуло!

– Я ручаюсь не только за себя, но и за свой полк, – не без напыщенности произнес Кестель.

Немец резко повернулся к нему:

– Павел Карлович, толку-то в вашем полку! Коли это один-единственный полк… Я вас безмерно уважаю, но против петербургского гарнизона вы со своим полком, простите великодушно, слабоваты будете… С Вязинским и Друбецким мы располагали бы силой в шестьдесят тысяч штыков. При нынешнем раскладе примерно столько же будет против вашего отважного полка. Я не отменный специалист в военных вопросах, но прекрасно помню, что штыков у вас не более двух тысяч… и даже менее. Я, разумеется, с самого начала не принимаю в расчет писарей, плотников, денщиков, фурлейтов, фельдшеров и прочую нестроевую сволочь… С этим убогим количеством солдат ни о чем серьезном говорить нельзя.

Кестель вскочил. Его лицо кривилось в какой-то непонятной гримасе.

– Так какого же… какого же рожна вы два года назад меня уговорили пойти на сделку?

– А мы вас не особенно-то и уговаривали, милейший Павел Карлович, – елейным тоном произнес фон Бок. – Вы сами на всех парусах неслись навстречу. Усматривая для себя превеликую выгоду. Мы же, честное слово, не виноваты, что обернулось именно таким образом…

Кестель буквально рухнул в кресло, уронил голову на руки.

– Да вы попросту бездари, – простонал он, не поднимая головы. – Косорукие бездари… Отравить два года назад императора Александра, отравить цесаревича Константина – и не прихватить за компанию Николая… Все было бы гораздо проще и легче…

– Павел Карлович, друг мой, мы все же – не олицетворение совершенства, – пожал плечами камергер. – Никто тогда не принял Николая всерьез, да вдобавок никто не знал, что именно в его пользу было составлено завещание императора… Никто не видел в нем реального претендента на трон, полагали, достаточно будет поднять гвардию, предъявить требования, и все устроится наилучшим образом… Недодумали, не все знали, упустили момент… Еще не поздно все исправить…

– Как?! Одним моим полком?

– Ну, в конце концов, есть менее шумные средства, не требующие многолюдства, боя барабанов, переворота…

Кестель рывком поднял голову:

– Вы серьезно?

– Ну разумеется, – мягко, будто ребенка утешал, сказал камергер. – Никому из нас нельзя уже отступать: выбора нет совершенно, обязательства, принятые нами на себя перед…

Он замолчал, оглянулся на темные окна, и Ольга увидела в его глазах откровенный страх – как, впрочем, и у других. Четверо косились на окна, за которыми простиралась густая ночная тьма, и лица у всех были невеселые.

Кестель горько рассмеялся:

– Ну, это радует – не мне одному придется при неудаче держать ответ…

– К сожалению, вы правы, друг мой, – сказал камергер с наигранной бодростью. – Но у этого положения есть и полезная сторона, да-да, представьте себе… Когда четверо решительных, смелых людей, лишенных всех и всяческих предрассудков, прекрасно понимают, что выхода у них нет и проиграть они просто не вправе… Именно такие ситуации и принуждают выложиться до конца, господа мои. Ничего особенно страшного не произошло – всего-навсего стало ясно, что на штыки рассчитывать не приходится. Это еще не конец. Как справедливо заметил кто-то из древних философов, любой конец в то же время – начало чего-то нового…

– Через две недели – большие маневры в Царском Селе, – сказал фон Бок с явным намеком.

– Вот именно, – кивнул камергер. – Слишком удобный случай, чтобы им не воспользоваться. А посему прошу всех сохранять хладнокровие. Друбецким займется граф, так что все, я уверен, кончится благополучно. Нам остается подождать каких-то две недели, – он улыбнулся почти беззаботно. – А потому, друзья мои, можете пока развлекаться и далее… я имею в виду ваши, граф, с Готлибом забавы. Вчера вам, правда, помешали…

Фон Бок зло сказал:

– Узнать бы, кто это путается под ногами…

– А что тут гадать? – безмятежно сказал камергер. – Никаких особенных загадок. Так уж сложилось, что наша очаровательная Олечка случайно оказалась наследницей колдуна из захолустья. Этого отшельника, что торчал на мельнице. Ну вот она и вступилась за названую сестричку… Мне это совершенно точно известно… Нет-нет, – он решительно поднял руку. – Ни один из вас к ней и близко не подойдет, даже не сделает ни малейших попыток… ну, вы понимаете. Это моя добыча, и любого, кто будет путаться под ногами, я накажу незамедлительно. Вам всем понятно? Вот и прекрасно. Или вы против, фон Бок?

Немец торопливо сказал:

– Нет-нет, я о другом… Если она вмешалась, значит, каким то образом могла за нами наблюдать?

– Логично, – кивнул камергер, вдруг помрачнев.

– А где тогда гарантия…

– Гром вас разбей, вы правы! – вскочил камергер. – Никакой гарантии… Казимир, немедленно покличьте…

Ольга поняла, что самое время убираться восвояси. Она отступила к тому месту, где затаилась под дубом, не мешкая поднялась в воздух и понеслась прочь так быстро, как только была способна. В ушах туго посвистывал ветер, стало холодно, освещенное окошко белого домика превратилось в крохотного светлячка далеко внизу.

Потом она начала снижаться, не сбавляя скорости, от холода сводило все тело, ветер выжимал слезы из глаз. Оглянувшись, Ольга увидела некое подобие тускло-огненных летучих мышей, круживших над усадебкой, – но с радостью отметила, что они не собираются бросаться ей вслед. Сердце замирало в сладком ужасе, когда она с невероятной для этого столетия скоростью летела вниз, вниз, вниз, к тому месту, где оставила коня.

По неопытности немного не рассчитала и приземлилась так неуклюже, что не удержалась на ногах и кубарем покатилась по сырой траве. Джафар помог ей подняться на ноги, покачал головой:

– Вовремя убрались, госпожа моя. Убедились теперь, что это за публика?

– Убедилась, – сказала Ольга. – А заодно убедилась, что никак нельзя сидеть сложа руки…

Глава одиннадцатая

Госпожа помещица в своих угодьях

Река была спокойной, как всегда, она сияла мириадами колышущихся серебристых блесток, и мельничное колесо исправно, казалось даже, с некоторой скукой, перемалывало отблески лунного света, превращая их в чистейше-прозрачные радужные снопики. Вот только что-то большое и темное – никак нельзя ошибиться, не чудится – стояло совсем близко к поверхности воды, и от реки вроде бы начинало тянуть холодом…

За плечом пошевелился Джафар. С происхождением этого иноземного создания до сих пор не было полной ясности – то оно определенно из плоти и крови, то ведет себя, как бесплотный клочок тумана, – и никаких особенных звуков не раздавалось, но все равно у Ольги сложилось впечатление, что ее нежданный слуга постукивает зубами от страха. Не ушами она это слышала, а как-то иначе чувствовала.

Не оборачиваясь, сказала без улыбки:

– Как выражались во времена юности князя, умирать – один раз, а потому в штыки…

– Я, представьте себе, госпожа моя, отнюдь не военный, – язвительно отозвался джинн. – И в штыковые атаки ходить не нанимался… по крайней мере пока не будет точного и недвусмысленного приказания.

– Ты что, чувство юмора растерял? Оно у тебя прежде определенно имелось…

– Прелестница… – грустно отозвался Джафар. – Тут можно потерять и кое-что поважнее чувства юмора, вы этого по молодости лет и краткости пребывания в нынешнем своем качестве не понимаете… От этого… от этой… в общем, от того, что под колесом, веет чем-то таким…

– Молчать, – сказала Ольга, опасаясь, что понемножку и сама начнет поддаваться страху. – Помогать будешь, если возможно… – Она вытянула руки перед собой, ладонями вниз и произнесла тихонечко то, что надлежало.

Какое-то время не было никакого результата. Но очень быстро темнота у поверхности воды сгустилась настолько, что лунные блестки на ее фоне стали вовсе уж ослепительно-яркими, а потом начали одна за другой гаснуть, словно их впитывала, проглатывала, растворяла поднимавшаяся над водой густейшая чернота.

У черноты не было ни четкого вида, ни подобия формы, ни зыбких хотя бы очертаний. В лунном свете из воды, ширясь и распространяясь, поднимался просто-напросто лоскут мрака, наподобие черного паруса, и у него не было ни поверхности, ни границ – кусок непроницаемой тьмы, режущий глаза и отдававшийся в затылке колючим неудобством…

Только чуть позже, определенным образом – непонятным ей самой – напрягши глаза, Ольга сумела рассмотреть нечто вроде болтавшихся лохмотьев, делавших эту тварь похожей на разодранный градом осколков штандарт. Чудовище приближалось к берегу, к ней, тянулось к ее лицу…

Ольга не смогла бы описать свои ощущения. Все было запредельно и не имело человеческих слов. Некая невероятная смесь лютого холода и ни на что не похожего отвратительного запаха, распахнутые настежь ворота в бездну – настолько чужие, не имеющие ничего общего с этим миром переживания, что сердце, казалось, и не бьется вовсе, помаленьку превращаясь в лед. Только теперь Ольга стала понимать Джафара – тварь оказалась настолько чужой, что не стало никакого страха, он перешел в омерзение, а там и оно выхлестнулось за все мыслимые пределы…

От чудовища исходило нечто, что можно было определить как неодолимое желание утолить лютый голод, выжигающий нутро, а вслед и весь мир. И словно бы там присутствовала униженная мольба, как тоненькая золота каемочка по краю тарелки. Оно хотело есть, а просить толком было не способно не из-за спеси, а потому, что не умело этого делать…

Холод распространялся вокруг, обжигая до костей. Сознание мутилось, но Ольга держалась изо всех сил, выполняя руками странные движения, словно бы плетя перед собой некую паутину, служащую и препятствием для подступающей тьмы, и ловушкой. В приблизительном переводе на человеческие ощущения это выглядело так, будто она в одиночку пыталась поднять нечто неподъемное – да не просто поднять, а еще и заставить эту тяжесть выделывать сложные движения, утончиться и сузиться в одном месте, чтобы можно было отщипнуть кусочек. Как если б кто-то старался голыми руками отделить лоскут ткани от туго надутого воздушного шара.

Добавить отзыв
ВСЕ ОТЗЫВЫ О КНИГЕ В ИЗБРАННОЕ

0

Вы можете отметить интересные вам фрагменты текста, которые будут доступны по уникальной ссылке в адресной строке браузера.

Отметить Добавить цитату