Иванович Войнович.
– Где тебя черт носил? – спросил он, всегда грубый.
Майор и сюрвайер протянул ему бумагу:
– Рапорт мой. Не хочу больше жить здесь.
– В уксус кидай! Чего в руки-то мне суешь?
Подле него стоял чан с уксусом, в котором Прохор и прополоскал рапорт свой, словно тряпку худую. Войнович взялся за край бумаги, держа ее в отдалении от себя, выждал, когда стекут с листа капли уксуса. Не приближая к себе, вчитался:
– Так и все разбегутся… Ступай на верфи, готовь к спуску «Славу Екатерины». Днепр там не широк и с мелями. Ежели промедлишь якорями зацепиться, под суд тебя!
– Ладно, – сказал мастер. – Это я сделаю…
Первый линейный корабль спрыгнул со стапелей на светлые воды Днепровского лимана. Орден Владимира четвертой степени был наградою мастеру; в углах ордена расположились девизы: ПОЛЬЗА – ЧЕСТЬ – СЛАВА.
При двух орденах и при шпаге снова побрел он на кладбище. А там, качаясь над могилой, долго рассказывал Камсртаб обо всем, что случилось с ним – без нее… Разве она умерла?
Камертаб все слышала. Камертаб все понимала.
«Прощай, сбереги детей… кысмет!» – отвечала она.
ЗАНАВЕС
Если казна медлила отпускать деньги, Потемкин приходил в сатанинскую ярость. Сохранился документ, увенчанный его резолюцией: «Дать, дать, дать!.. вашу мать». Потемкин имел 70 тысяч крестьян в Белоруссии, б тысяч крепостных душ в русских провинциях, на полтора миллиона рублей бриллиантов и- долги, долги, долги. Его состояние, впрочем, никогда не достигало уровня богатств прежних временщиков – князя Меншикова при Екатерине I или герцога Бирона при Анне Иоанновне (а позже Платон Зубов станет во много раз богаче князя Таврического)… Потемкин наловчился запускать руку в казенные деньги, но никогда не обирал своих крепостных: «Не пристало господину, вроде мельничного жернова, почитать своих рабов ничтожными зернами!» Потемкинские крестьяне были зажиточны, посевы ржи и льна в его владениях постоянно увеличивались. Если на каком дворе не было скота, Потемкин снабжал скотиной за свой счет. Владея городом Кричевом на реке Соже, он завел там лесопильни-для флота, канатную фабрику-для флота, мануфактуру парусиновую-для флота. Хороший хозяин для страны, светлейший был отъявленным разгильдяем, когда дело касалось его собственной персоны: доходов со своих предприятий никогда не имел, все они были ему убыточны. Для Потемкина, кажется, важнее всего была сама суть производства, конкретная польза государству, а совсем не личная прибыль. В этом светлейший выгодно отличался от множества дворян-современников. Очень много денег забирал у Потемкина стекольный завод. note 34 Он сам вникал в тайны стекла, экспериментировал в лабораториях, озабоченный – чем лучше стекло расписывать, какие узоры для глаза людского приятнее? Постоянно общаясь с живописцами и архитекторами, он развил свой художественный вкус…
Григорий Александрович обожал все необычное: если строил, то грандиозное, если давал концерт, то весь Петербург его слышал. А жить, как все люди живут, было ему несносно и противно. Он знал, какая худая слава сложилась о нем.
– Но если я тащу деньги из казны, – оборонялся он, – то и верну их России обратно – Тавридой с ее богатствами, новыми городами на Днепре и море Азовском…
Чтобы русская армия не зависела от купцов английских, он наладил суконную фабрику в Дубровне (под Екатеринославом), много лет занимался разведением тутовника и шелковичного червя в условиях Подмосковья. Там возникла его знаменитая Купавинская мануфактура, на которой трудились крестьянки, а секреты выделки шелка передавали им испанские мавры, выписанные светлейшим в Россию. Для современников остался памятен день, когда Потемкин въехал однажды в Петербург: сидя в открытой карете, он держал между ног мешок с орехами, которые велел заранее позолотить. Полной пригоршней рассыпал он орехи по улицам, и сначала это восприняли за его очередную причуду. Однако стоило женщине такой орех раскусить, внутри его скорлупы она находила пару тончайших женских чулок…
Но главная заслуга Потемкина – во внимании к русскому солдату. Его военные реформы всегда будут стоять рядом с военными победами Суворова, а многие изречения Потемкина – с боевыми афоризмами Суворова.
Вооруженные силы России, если бы их собрать вместе на одном поле, явили бы красочное зрелище: инфантерия – светло-зеленая, кавалерия-синяя, артиллерия-красная, а мундиры флота блистали ослепительной белизной. Потемкин первым делом желал оборвать у солдат прусскую косицу на затылках.
– Этот «гарбейтель» хорош только для разведения вшей…
В феврале 1784 года (уже полновластный президент Военной коллегии и генерал-фельдмаршал) он стал владыкой над армией.
– И никто мне теперь не помешает, – говорил Потемкин, рассуждая о вреде кос для солдат, о дурацком пудрении голов. – Каске быть удобной и видной, чтобы солдат не только головы не терял, но и гордился ею. Чулки для баб хороши, дабы красоту ног показывать, а солдату в шароварах бегать на врага ловчее… Лосины же гусарские – для наживания грыжи!
Он сокращал полки гусарские, полагая, что врага бьют не красотою одежд, а одежда гусара была очень дорога (офицер получал лишь четверть той суммы, в какую обходился ему пошив формы). Взамен гусар Потемкин усиливал тяжелую кавалерию – драгунскую, формировал новые полки – гренадерские, мушкетерские, пикинерные, карабинерные, егерские.
– Стрелять часто и метко! – призывал светлейший…
В холодные дни лосины не грели, вызывая озноб во всем теле, от дождей морщились – Потемкин заменил их теплым и мягким сукном, которое не мнется и просушить легче.
– Да и лоси бедные на Руси мне спасибо скажут! А служба солдатская бывает хороша не от уставов – от начальников. И она отвратительна, ежели бьют солдата, а провиант воруют. Дабы побоев не случилось, господ офицеров стану в рядовые разжаловать, и пусть они, благородные, на своей шкуре, на своем стомахе изведают, какова сладость жизни солдатской…
Ворочая миллионами, Потемкин не гнушался скрупулезно пересчитывать и копейки солдатские. Как бухгалтер, щелкал он счетами, на костяшках откладывая расходы солдата на «фанаберию»:
– Фунт муки мелкого помола – вместо пудры – четыре копейки, сало для помажения голов да еще ленточки в гарбейтелях – рубль и пять копеек… Всю эту бухгалтерию к такой матери Iраспорядился Потемкин. – На што в полках развели парикмахерские? На што пукли в бумажки, яко конфеты, завертывать, будто солдат – курва старая? Завиваться да пудриться – воинское ли дело? А ведь у солдат ни времени, ни кауферов нету…
«Полезно, – писал он, – голову чаще мыть и чесать, нежели отягщать ее пудрой, салом, мукой, шпильками, косами. Туалет солдатский должен быть таков: встал, то и готов! Легкие сапоги – и шаг легкий». Потемкин звал к себе сапожников, планировал удобную обувь. На полковых швальнях сам кроил кумачовые тряпки – на белье (красный цвет был необходим исподнему, чтобы солдат в бою вида крови своей не пугался: так повелось с древности). И не тесные мундиры, а легкие куртки надобны, чтобы резкие движения солдата в атаке не замедлялись.
Просторные шаровары избавили солдат и от чулок.
– Взамен чулок нужны онучи, портянки холщовые!
Сколько б ни зубоскалили потом над портянками, но они два века прослужили солдату русскому, удобные в ношении и гигиеничные. В своих приказах Потемкин внушал:
– Шпага солдату не нужна: она сбоку болтается, бегать мешая. Необходим штык! Примкнул – коли. В коннице седло лучшее – венгерское, спину лошади не трет, его и татары признают лучшим… Треуголки у солдат отнять: в них не выспишься, озабоченный одним: как бы углы не смялись. Красота их
