Спору нет, и на будущий год в дни цветенья, как прежде, Могут клюв раскрывать безбоязненно в этих цветах[246] , Но имейте в виду: если люди уйдут из жилища, То от балок и гнезд только жалкий останется прах! …А в году много дней. Сосчитаем: сначала три сотни И еще шесть десятков… И это один только год. Есть жестокие дни: вдруг взбеснуется ветра секира И с мечами туманов идет на природу в поход… Перед этим неистовством долго ли могут на свете Жить изящная яркость и свежая прелесть цветов? Перед ними разверзнется бездна и вздымутся волны, — И тогда как цветы ни ищи — не найдешь и следов… А цветы есть цветы… Их легко увидать в дни цветенья, А когда опадут, — лепестки не вернутся назад, Потому-то у лестницы кто-то в миг погребенья умерших У могил их печальных великой тоскою объят… Это — юная дева с небольшою садовой мотыгой Безутешные слезы проливает вдали от подруг, А упав на увядшие стебли, эти горькие слезы Словно в капельки крови на них превращаются вдруг… …Молчаливы кукушки. Отчего куковать перестали? Оттого что закат. День закончился. Вечер теперь. И пора мне уже взять садовую эту мотыгу И, домой возвратившись, захлопнуть тяжелую дверь. Синий отблеск светильник накинет на стены немые, Все живущие в доме отойдут в это время ко сну, Дождь холодный пойдет и ко мне постучится в окошко, Одеяло замерзнет, а в холоде разве засну? И подумаю я перед сном: удивительно, странно, Почему эта жизнь отзывается болью во мне? Да, весну я люблю. Но и чувство возможно иное, И тогда обращаюсь с укором к прекрасной весне. Да, весну я люблю. Мне отраден приход ее быстрый. Да, весну я корю, — так же быстро уходит она. Как придет, — все понятно, не нужно ничьих объяснений, А уйдет втихомолку — и грустно: была ли весна? А вчера за оградой ночью песня протяжно звучала, И была в этой песне безмерная скорбь и тоска. Чья душа изливалась? Быть может, таинственной птицы? Коль не птицы, — быть может, душа молодого цветка? Душу птицы и душу цветка — не поймем, не услышим, И до нашей души не доходит их трепетный зов. Потому что у птиц человеческих слов быть не может, А цветок так стыдлив, что как будто чуждается слов… Как хотела бы я в этот день стать, как птица, крылатой И вослед за цветком улететь за небесный предел! Только где в той дали возвышается холм ароматный? Я не знаю. Но пусть будет в жизни таков мой удел! Пусть в парчовый мешок сложат кости мои в час урочный, Той чистейшей осыплют землей, чтоб от хаоса скрыть, Непорочной взлетела и вернусь в этот мир непорочной, Грязь ко мне не пристанет, мне в зловонных притонах не быть! Я сегодня отдам долг последний цветам в день кончины, Не гадаю, когда ждать самой рокового мне дня, Я цветы хороню… Пусть смеется шутник неучтивый, Но ведь кто-то когда-то похоронит в тиши и меня… Поглядите: весна на исходе, цветы облетают, Так и жизнь: за цветеньем и старость приходит, и смерть. Все случается вдруг: юность яркая вскоре растает, — Человек ли, цветок ли — рано ль, поздно ль, — а должен истлеть! Голос то становился громче, то снижался до шепота. Девушка изливала в слезах тоску, даже не подозревая, что кто-то слышит ее и вместе с ней страдает.
Если хотите знать, кто это пел, прочтите следующую главу.
