поспешным, быстрым, как молния, движением накинув ее на шею часовщика. Однако на этот раз Егоров пожелал свеликодушничать, предложив растерявшемуся и до смерти перепуганному человеку вопрос испанских бандитов: «Кошелек или жизнь?» Тот беспрекословно отдал душителю пальто. Егоров, затянув бечевку на шее часовщика, оставил его на плацу. За «содействие» Егоров дал Кашину два рубля. Ограбленный, хотя и не заявлял о происшествии с ним, однако был розыскан сыскной полицией и при очной ставке признал в Егорове душителя.
Таков был Егоров. Предварительное следствие дало материал для полной характеристики этого отвратительного и страшного убийцы. Пред нами с поразительной ясностью вставал образ закоренелого злодея, убийцы, тем более страшного, что он являлся убийцей, так сказать, убежденным, не видящим в ужасном факте пролития крови ни малейшего греха. Егоров был в полном смысле слова извергом естества. Его родная мать с ужасом отреклась от этого сына-зверя. «Нет, нет, — говорила она, — я не могла носить и родить такого злодея».
Егоров уже шесть лет вел жизнь, полную разных преступлений. Ушедший с головой в вино и самый чудовищный разврат, этот человек-зверь не останавливался ни перед чем, чтобы добыть денег, на которые он мог покупать дешевые ласки продажных женщин, вино, карты. В его исступленном мозгу рисовались только картины убийств и развратных оргий. Вне этого для него жизнь не представляла никакого значения, никакой цели, никакой цены. Егоров был ходячим человеческим грехом, и его духовный цинизм не имел ни меры, ни границ. О своих преступлениях он избегал говорить. Борисова и Кашина не признавал за знакомых. Когда ему советовали сознаться, говоря, что чистосердечное сознание в преступлении ведет к уменьшению наказания, он нагло заявлял: «Оставьте эти сказки. Я знаю, что по суду понесу небольшую разницу в наказании, если и сознаюсь».
До конца не могли сломить его преступного упрямства, до конца он остался верен своему отвратительному цинизму.
Когда в страшный для каждого преступника день суда его вели в Окружной суд, разыгралась следующая возмутительная сцена. Увидав арестанта, с жаром молящегося Богу, Егоров цинично расхохо тался и сказал ему: «Дурак! Лоб-то хоть пожалей: кому и чему ты кланяешься. Твой Бог не придет к тебе на выручку, не спасет тебя...»
Конечно, Егоров был осужден, и очень строго. Впрочем, какая строгость могла сравниться с его злодейством?
Так окончилось дело о «мертвой петле», наведшей панический страх на петербуржцев.
УБИВЕЦ
В 187* году, поздней осенью, в Управление сыскной полиции явился неизвестный человек, прося дать ему свидание с начальником.
В это время я был чем-то особенно занят и мне было не до приемов. Но дежурный агент снова доложил, что явившийся желает видеть лично меня по какому-то очень важному делу, что он хочет сообщить о каком-то весьма важном убийстве, знает все дело, знает убийцу, чуть ли не был при этом сам...
Надо было принять.
Ко мне вышел, держа руки в карманах, рыжий детина лет 25—30, высокий худощавый брюнет.
¾ Разве сегодня холодно, что у вас руки озябли? — спросил я.
¾ Так точно-с! — был ответ.
¾ Отчего же вы не носите перчаток?
¾ Не привыкли-с.
Видя, что незнакомец не понимает, к чему клонится речь, я переменил разговор.
¾ Что у вас там в кармане? Принесли что-нибудь? Так вынимайте и показывайте!
Мой посетитель молча вынул довольно большое чугунное кольцо и положил его предо мной не стол.
¾ Это что? — спросил я раздраженно. — И вообще, что вам от меня нужно?
Парень выпрямился и принял грустный вид.
¾ По убийству, ваше превосходительство. Убивец я, и прошу сослать меня на каторгу!
Эта явка с повинной показалась мне сразу странной и неестественной.
¾ Ну-ка, расскажи, в чем дело...
¾ Я убил свою невесту, ваше превосходительство. Полюбил я одну девушку и хотел на ней, значит, жениться. Выправил бумаги; к свадьбе заминки никакой. Зову Машу к венцу, а она мне вдруг взяла да и отказала. Очухайся, ты, говорит, пьяная рожа. Проснись, бесстыжие твои глаза. Семь лет ты собираешься жениться, а женился ли? Подкатила тут злоба мне под самое сердце, я и решил ее убить. Позвал ее гулять. Она пошла. Я захватил с собой это самое кольцо. Шли мы по Фонтанке, завел я ее к портомойне за Цепным мостом, кругом ни души, да и поздно. Тут я ее и чубурахнул этим самым кольцом, а она прислонилась к перилам набережной и говорит: «Мерзавец ты, Васька…». Я ее оглушил другой раз, взял за шиворот, да и сплавил...
Парень помолчал.
¾ Три недели никому не говорил, да совесть замучила, покоя нет... Спасите, сделайте милость, ваше превосходительство, отправьте на каторгу...
Налицо было все: признание и орудие преступления, жертва преступления была подробно описана, место было указано, указал он также и то, где до убийства жила его Маша. Казалось, обнаруживается преступление, а предо мной виновный, которого карает совесть.
Случая убийства за приведенное повинившимся время, по моим сведениям, не было, тем не менее усомниться было нельзя. Да и с какой стати человеку возводить на себя такой ужасный поклеп?
Предупредив для формы моего «убивца», что если его показание не подтвердится, то он будет наказан, я передал его дежурному чиновнику для снятия формального допроса и для дальнейшего разъяснения и расследования дела.
И что же? Весь его рассказ оказался пустым вымыслом.
Объявленная убитой девушка была жива, здорова, и никто на ее жизнь не посягал. Явившийся с повинной действительно был ее женихом, и дело клонилось к свадьбе, но в последнее время он стал пьянствовать, вести беспорядочную жизнь, почему девушка и отказалась выйти за него замуж.
«Жертву» привели на очную ставку с «убийцей». Это, однако, нисколько не изменило его показаний. Он с самым спокойным и уверенным видом утверждал, что убил ее и что она осталась в живых, вероятно, потому, что «нырнула под лед, да выплыла». Когда же девушка стала утверждать, что в указанный вечер она с ним даже не виделась, то он горячо просил не верить ей и «сделать милость, сослать его в каторгу».
Услышав слово «каторга», девушка упала мне в ноги и в свою очередь начала умолять меня не ссылать ее Васю в каторгу, а Вася твердил свое:
¾ Достоин я, каторжник я!.. Прощай, Маша! Сгубила ты меня своим коварным характером, из-за тебя иду в каторгу!
Девушка, в простоте душевной, видя Васю в руках полиции, решила, что он вследствие отказа ее и собственного самообвинения непременно пойдет в каторгу, и тут же дала согласие выйти за него замуж («лишь бы его не сослали…»). Я приказал все же Васю посадить в арестантскую, а девушку отпустить домой. Но «убивец» продолжал упорно настаивать на своей виновности и просить о ссылке.
После разных разговоров, видя, что совокупность добытых дознанием фактов явно уличает его во лжи, мнимый убийца, окончательно запутавшийся в показаниях, начал уступать, а после четырех дней
