накладкой снизу. Вещь выглядела злой, но красивой. К ней прилагался ремень с петлями, у которых золотисто поблескивали капсюлями пузатые патроны.
– Что это?
– Помповое ружье – помповик, то есть. В ближнем бою отличная вещь. Смотри. – Ставридес взялся за накладку и резко дернул. Лязгнул затвор. – Вот так, понял? Семь патронов…
– Спасибо, – сказал Туран, разглядывая помповик. – Только мне тебе подарить нечего…
– У меня и так все есть, – Ставро полез в карман, вытащил трубку. – А этот ствол у меня давно, и я все равно никогда уже не решусь его использовать.
– Почему?
– Долгая история… – бородач, раскурив трубку, выпустил клуб желтоватого дыма. – Когда-то, когда я только начинал на Арене, там гремел один боец… Йорген Волк. Тебе это имя ничего не говорит, теперь его забыли, как скоро забудут и Руку-Молот. Ну а тогда… Он считался непобедимым, и после того, как проиграл мне, будто свихнулся. Жил только местью. Это его помповик.
– Он в тебя из него стрелял?
– Дважды. Понимаешь, Тур, после поражения Йорген забыл обо всем, думал лишь о мести. Он считал, что, как бы сказать… ну, что из-за меня его жизнь сломана… И эти мысли выели его изнутри, он опустился, стал слабым. А ведь был первым бойцом! Короче говоря: возьми этот обрез и поступи с тем, кому хочешь отомстить, так же, как он поступал с другими. А после – забудь о нем. Забудь и никогда не возвращайся к нему даже мыслями. Оставь его в прошлом, понимаешь? Как сейчас оставляешь в прошлом меня.
Глава 15
Солнце, перевалив зенит, сползало по небу, как яичный желток по голубому стеклу. Пыхая дымком, Макота в сопровождении Кабана и дикаря по имени Акча подошел к воротам, ведущим в Пустошь. Здесь стучали молотки, потренькивали пилы, ругались каменщики, и сквозь эти звуки прорывались взволнованные выкрики Дерюги.
– Работает молодой! – осклабился Макота, вставив в зубы мундштук трубки. – А, Кабан? Не то что ты, угрюмый.
Тот молчал – после смерти Бирюзы он совсем ушел в себя и будто отгородился от всего мира, слова теперь не вытянешь. Надо себе другого охранника взять, а то Кабан до того только рожей своей распрекрасной нервировал, а теперь еще и молчанием этим раздражает. Все равно как Стопор раньше – но тот отмалчивался, потому что заикания стеснялся, а теперь наоборот болтает, как бабы у колодца. Так вместо него Кабан молчуном заделался!
Невысокий, кривоногий, очень подвижный и ловкий Акча тоже молчал – но не по той причине, что и Кабан, а потому что у него не было языка. Кто его дикарю вырезал, Макота не спрашивал, его это не интересовало. Главное, Акча понимал наречие «нормальных людей» и всерьез воспринял свои телохранительские обязанности. Макота иногда недоумевал: и как это совмещается в его смуглой, налысо бритой башке с торчащим из темени длинным пучком черных волос – то, что страшный демон Загра-Чу-Рук могуч и, можно сказать, всесилен… и то, что демона этого надо охранять?
Когда они подошли к месту, где бетонное полотно Моста сменялось землей, Акча без всякой команды побежал вперед и засновал из стороны в сторону, проверяя, нет ли какой опасности.
Строительство подходило к концу. Макота, захватив власть на Мосту, приказал укрепить подступы. В его распоряжении оказалось несколько десятков рабов – тех, кто сразу не подчинился новому хозяину, кто пытался протестовать против податей, которые он ввел, против строгих порядков… В общем, теперь угрюмые, заросшие бородами мужчины в ошейниках и ножных кандалах тягали из глиняного карьера, который находился неподалеку за прибрежным холмом, красно-коричневую влажную глину. С ними трудились с десяток валящихся с ног от усталости некрасивых женщин. Красивых, ясное дело, использовали иначе.
Глину укладывали в железные формочки, потом, под присмотром раскрасневшегося от жара
Посреди двора стоял Лопасть, а ближе к стене Гангрена, у обоих были длинные плетки. Надсмотрщики то и дело прохаживались ими по спинам рабов, причем если бандит делал это без особого усердия, то после ударов Гангрены люди едва не валились с ног, а одна женщина, получившая между лопаток за то, что остановилась передохнуть, упала и начала дергаться в судорогах.
Атаман махнул рукой, и Дерюга, о чем-то толковавший с кирпичником у печи, рысью устремился к хозяину. А тот ухмыльнулся, наблюдая за толстяком в грязном фартуке, туго обтягивающем толстое пузо. Ответственным за выпечку кирпича был Пружина. Атаман поначалу собрался было распять его на балках посреди Моста, чтобы устрашить местных, но когда выяснилось, что Пружина когда-то служил десятником на принадлежавшем киевскому Храму заводике по производству кирпичей и хорошо знает это дело, пощадил киборга. Даже ошейник не приказал на него надеть. А на быстренько сооруженных крестах распяли двух других – труп Пузыря и чудом выжившего, сильно израненного Рюрика, которых посланные вниз бандиты отыскали в обломках притона.
Подошедший Дерюга спросил:
– Да, хозяин?
Молодой… перестал быть молодым. Бандит приоделся, щеголял теперь в новеньких сапогах, кожаных штанах и куртке, носил в кобуре на ремне крутой револьвер аж на семь патронов. Дерюга больше не бежал, сломя голову, на зов хозяина, но подходил степенно, хотя и не сильно медлил, конечно, – за такое от Макоты вполне можно было получить по носу или в брюхо. Хотя теперь атаман не стал бы так уж запросто колотить Дерюгу. Появилось в том какое-то самоуважение, что ли. Почтительно к себе относится – такого вроде как и ударить неудобно. К тому же Дерюга был первым помощником Большого Хозяина, управителя Моста, от лица Макоты он отдавал приказы множеству людей, и атаман понимал, что нельзя рушить перед ними авторитет своего главного порученца. Да и самому Макоте приходилось вести себя иначе. Большой Хозяин – это не просто какой-то там атаман. Он не должен чуть что тыкать кулаками направо-налево, за него теперь другие пусть тыкают, а он обязан вести себя солидно.
Против ожидания, Дерюга не располнел, хотя имел возможность каждый день лопать от пуза, наоборот – похудел даже, стал жилистее, крепче, а еще у него заострилось лицо. Появилось в нем нечто хищное, неприятное… лисье, что ли? В рощах к востоку от Киева водились маленькие злобные бледно-рыжие лисицы с острыми мордочками и выступающими вперед верхними зубами – вот на них и стал теперь походить Дерюга.
– Что, хозяин? – спросил он.
– Ты, слышь, скажи Гангрене, чтоб не колошматил их так, поня?л? – произнес Макота грубее, чем требовала ситуация. – Мне работники нужны, а не трупы ходячие. Щас прям скажи – и ко мне давай, дела порешать надо.
Дерюга молча кивнул и направился к Гангрене, который высился над рабами, как большой голенастый богомол над снующими туда-сюда муравьями.
Макота едва сдержался, чтоб не ткнуть помощнику кулаком между лопаток, чтоб сбить с него спесь. Развернулся на каблуках и зашагал прочь, сопровождаемый Кабаном с Акчей. Ишь ты, кивает он! Раньше спасенья не было от «Слушаюсь!», «Так точно, хозяин!», «Будет сделано, хозяин!» – чуть сапоги Макоте не целовал при каждом удобном случа?е, а теперь кивает да молчит! Впрочем, не сказать, что Дерюга стал вести себя как-то неуважительно по отношению к хозяину, позволял какие-то дерзости – нет, просто исчезли его вечное подхалимство и нервическая суетливость, и Макота не знал, к добру это или к худу. Он всегда очень ревностно относился к своему главенству в клане, и если дурень Чеченя никогда не мог по- настоящему претендовать на роль хозяина, то Дерюжка… Ведь вроде тоже глупый… а вроде теперь уже и нет! Учится быстро, что ли? Глаз да глаз за ним нужен.