совсем немного, так как дома ее ждал ревнивый муж с упреками, а меня — доверчивая Маргарита Ефимовна с ужином. Она врала мужу, будто вошла в непрерывный процесс и потому задерживается, а я клеветал жене на слушателей моих лекций, якобы затерзавших меня вопросами до позднего вечера. Но как бы Нелли ни торопилась, как бы ни дрожала от нетерпеливой страсти, она никогда не разрешала мне раздеть ее, более того — ни разу не разоблачалась в моем присутствии: запиралась в ванной и через некоторое время выходила оттуда голая, как правда. «Встать, суд идет!» — восклицал я. «Приступим к прению сторон?» — спрашивала Нелли со строгой улыбкой. «Я готов, ваша честь!» И мы входили в процесс. После моих неоднократных ходатайств, приобщенных к делу, а также тщательного исследования аргументов сторон, наступало бурное оглашение оргазма. Отдышавшись и благодарно поцеловав меня в нос, она со словами «суд удаляется на совещание» снова исчезала в ванной, принимала душ и появлялась, уже одетая в свой строгий темный костюм. Однажды, отдав мне последние силы, Нелли задремала в постели. Я на цыпочках прокрался в ванную, чтобы хоть одним глазком взглянуть на загадочный жилет. Но едва моя рука коснулась загадки, как над самым ухом прозвучал суровый голос: «Никогда больше так не делай!» Видимо, судьи дают подписку о неразглашении. Но, возможно, все гораздо проще: эти слезонепробиваемые кирасы производятся каким-нибудь задохлым унитарным предприятием, выигравшим за взятку тендер, и выглядят вроде лютого ортопедического корсета с неряшливой ботиночной шнуровкой. А женщина, сами знаете, готова предстать перед мужчиной во всем своем изобретательном бесстыдстве, но сгорит от стыда, если вы заметите прореху на ее колготках.
— Да уж… — со знанием дела кивнул автор «Русалок в бикини».
Кокотов с удивлением осознал, что после всех плотских испытаний, обрушившихся на него за эти дни, он уже не чувствует удушливой зависти к необъятному любовному опыту режиссера. Напротив, Андрей Львович теперь слушал его рассказ с пресыщенной усмешкой, мысленно замечая, где тот говорит правду, где загибает для достоверности, а где и вовсе врет напропалую ради художественности.
— В общем, жилет я так и не увидел, а роман наш вскоре угас.
— Почему?
— Видите ли, коллега, если моя очаровательная судья кого-то оправдывала, то была в постели нежной, покорной и нетребовательной, почти как жена. Но вынеся суровый приговор, она превращалась в ненасытную фурию, истязавшую меня до спинномозгового истощения. А поскольку отечественное судопроизводство заточено на обвинительный результат, можете себе представить мое положение! Некоторое время спасала скоротечность наших встреч. Но однажды ее бдительный муж отбыл в загранкомандировку, и мы провели с ней вместе всю ночь здесь, в «Ипокренине». Накануне Нелли приговорила к пятнадцати годам колонии строгого режима мужичка, скормившего неверную жену аквариумным пираньям!
— Пираньям? — вздрогнул всем телом писодей.
— А что вы так удивляетесь? Довольно распространенный теперь способ избавиться от постылого супружеского тела.
— Я не знал.
— Теперь знайте. Так вот, моя Нелли Петровна кипела, пылала, бранила мораторий на смертную казнь, бессчетно входила в процесс и приобщала меня к делу с таким неистовством, что утром я не мог спуститься к завтраку. Еду мне носил соавтор…
— Какой соавтор? — насторожился Кокотов.
— Не важно. Потом месяц я не мог раздеться в присутствии Маргариты Ефимовны и еще двух небезразличных мне женщин: сплошные синяки, ссадины и укусы страсти. В общем, когда в следующий раз Нелли, сев ко мне в машину, сообщила, что закрыла пожизненно серийного убийцу, я наврал, будто у сына родительское собрание, довез ее до метро, и больше мы не виделись…
— А концовочку-то вы прямо сейчас придумали!
— Верно. Соображаете! На самом деле все было гораздо прозаичнее: муж засомневался и стал встречать ее после работы… Представляете картина: женщину, которая полчаса назад отправила на нары киллера, берут за руку и ведут домой, словно ребенка из школы… Как писал великий Сен-Жон Перс в «Поэме чужестранке»: «Злая прикольщица-жизнь, лучше бы нам не встречаться!» Рассказал я вам все это не случайно. У судьи Доброедовой тоже есть слезонепробиваемый жилет, но мы должны его пробить. Понимаете? Насквозь! Сначала я хотел сделать это с помощью телевидения. Не срослось. Потом понадеялся на певуна Скурятина. Не вышло. Теперь мы сделаем это сами. Больше некому…
— Каким же образом?
— С помощью античного хора.
— А если она уже взяла деньги у Ибрагимбыкова?!
— Ну и что! Поймите, коллега, судья — тоже человек. Ему нужны средства к существованию, как и всем нам. Но вот вы, например, ради того, чтобы подарить Наталье Павловне колечко с камешком, не пойдете же грабить на большую дорогу?
— Нет, конечно…
— И Доброедова тоже не пойдет. Как любой судья, она готова поправить свое благосостояние, пользуясь тем, что законы у нас в Отечестве такие же, как дороги: с выбоинами, колдобинами, ремонтами, объездами, а иногда и попросту кончаются в чистом поле, где торчит одинокий указатель «Приехали!». Конечно, попадаются судьи-злодеи, сросшиеся с преступным миром. Но наша не такая. Она хорошая! Я навел справки: мать двоих детей, любит мужа, кандидата наук, специалиста по прикладной герменевтике. В студенчестве сочиняла песенки под гитару, даже как-то прошла в финал Грушинского фестиваля, где, кстати, и познакомилась с будущим супругом, тоже бардом-любителем. И сейчас, служа в суде, она под настроение поет на корпоративчиках свои песенки:
Припев:
— Вы-то откуда все это знаете? — недоверчиво поинтересовался Кокотов.
— Из интернета, мой заскорузлый друг! Зашел на сайт «Суд & Дело». Рекомендую! Там можно найти даже диету для судей, способствующую правовой определенности. Понимаете, у Доброедовой две кошки, хомячок и старенькая дворняжка Дуся, подобранная на помойке. Дети-погодки хорошо рисуют и учат китайский. Муж регулярно сплавляется на байдарках. Она его ждет. Мы обязательно пронзим ее жилет и раним в самое сердце!
— Как?
— С помощью наших знаменитых старичков.
— А если она уже взяла деньги у Ибрагимбыкова? — снова спросил писодей.
— Ну что вы заладили! Большое дело — взяла! Вернет. Она не сможет, глядя в глаза ветеранам, отобрать у них кров и пустить по миру. У нее самой жив еще прадедушка, ветеран Халхин-Гола. К тому же
