поводья в руках, а в голове мелькали эти самые темные от загара широкие ладони на ее обнаженной коже. Или его взгляд, брошенный на нее мимоходом, что вызывал в ее памяти, его лицо да так близко к ней, с таким огнем в глазах, что она смущалась, сбивалась с дыхания и начинала дрожать всем телом.
— Расскажи мне о ней… вернее, обо мне, — попросила как-то раз Ксения, когда в голову в очередной раз пришло обрывистое воспоминание: лес, темные ягоды черники в руке и кисло-сладкий вкус его губ, что терзали ее рот, его плечи под ее ладонями. Владислав так долго молчал, что она уже не ждала ответа, а потом все же заговорил, начал рассказывать то, что знал сам.
Постепенно она стала узнавать каждый момент, что они провели подле друг друга в той жизни, что была закрыта от нее темнотой забвения. Только один раз она оборвала его — когда он упомянул имя ее мужа. Она не хотела, чтобы он ей рассказывал о том, другом, предпочитая вспомнить самой.
Той же ночью она снова видела те похороны, что так долго заставляли ее душу глухо стонать, а разум настойчиво твердить о том, что Владислав ее ворог, и ничто не должно изменить того. Она опять была перед большим гробом, покрытом соболиной шубой, только ныне была там не одна. Громко выла в голос женщина в черном плате с длинным носом, что придавало ей некоторое сходство с мышью в глазах Ксении. А после этого сравнения в голове вдруг всплыло еще одно воспоминание — имя и прозвище этой женщины, что дала ей озорная и острая на язык Ксения после того, как та вошла в их род. Брат отчего-то звал свою жену Натушкой, коверкая ее имя Наталья, а Ксения прозвала ее за глаза Норушкой, намекая ее тихий нрав и некрасивую внешность. Глупо и жестоко, она понимала это ныне, но что взять с девочки, которой едва сравнялось десяток годков?
Ксения сама не помнила, как вышла из шатра, завернувшись в плащ, скрываясь от прохлады ночной. Катерина что-то пробурчала недовольно во сне, но она даже не обратила на ее шепот никакого внимания. Владека не было в лагере, не спал он среди пахоликов своей хоругви, что лежали вповалку вокруг догорающего костра. Уснул и тот, кто должен следить за огнем, и скоро тот совсем погаснет, не будет того редкого тепла, что пока грел спящих.
Владислав сидел в отдалении от лагеря, опершись спиной о луку седла, вытянув ноги вперед. Ксения знала, что он слышал ее тихие шаги по мокрой траве, недаром поднял голову Ежи, чутко спавший чуть поодаль от шляхтича.
— Это был мой брат, — глухо проговорила Ксения, и Владислав повернул голову в ее сторону, явно недоумевая, о чем она толкует. — Мой брат. Его похороны я вспоминала. Его погребение приняла за погребение мужа. Это ты убил его?
Владислав дернулся, будто она ударила его, а потом улыбнулся криво.
— Конечно, я. Ведь я убийца, чьи руки по локоть в русской крови. А особую усладу мне приносит смерть твоих родных, Ксеня.
Ксения едва сдержалась, чтобы не закричать в голос, не ударить его. Разве не видит, что ответ так важен для нее? Зачем эти едкие слова, так больно хлестнувшие ее ныне той скрытой горечью, что она распознала в них? А потом вдруг поняла, что эта смерть была не от его руки, едва удержалась на ногах от облегчения, что охватило ее при этом. Она знала, что ежели б его рука была причастна к тому, то она никогда не смогла бы простить ему этого. А так…
— Уходи! — приказал ей Владислав, отворачиваясь от нее. — Уходи в шатер.
Но Ксения хотела узнать у него еще кое-что, потому даже не шелохнулась, даже ногой не двинула.
— У меня есть братья. Я знаю то. Отчего ты везешь меня в западные земли? Отчего не вернешь меня в род? — но Владислав уже снова устраивался на своем месте, давая понять своей позой, что более вести разговоров ныне он не имеет желания. Но Ксения не унималась, подошла ближе. — Почему ты не отдашь меня родичам? Зачем и куда везешь меня? Я никогда не смогу стать прежней, никогда не смогу смириться. Московитка и лях, разве ж слышано то? Прошу тебя отпусти меня к родичам. Ты можешь вернуться к Москве, я слышала, что ляхи уже под самыми стенами. Нет тебе угрозы, коли к Москве пойдешь.
— Нет, не будет того! — ответил ей Владислав. — Ты знаешь, куда я везу тебя. В Белоброды. И будь я проклят, коли не довезу на этот раз! И никто, слышишь, никто не помешает мне в этот раз — ни Бог, ни черт! И даже ты сама!
Она отшатнулась от него, услышав подобное богохульство, а потом вдруг в голове возник этот же голос, только тихий и нежный: «Я вез тебя в Белоброды, на мой двор. Я хотел, чтобы ты стала хозяйкой в моем доме. Стала женой моей… Я не хочу более отпускать тебя от себя, хочу, чтобы ты всегда была подле меня. Носила мое имя, принесла в мой дом детей. Я ныне этого желаю более всего на свете. Ты станешь моей женой, Ксеня?…»
— Я не хочу того, — проговорила тихо Ксения, сама не зная, какому именно Владиславу отвечает ныне — тому, что сидел напротив нее, или тому, чей голос вдруг услышала в голове.
— А я не пытал про твои желания, моя драга, — ответил ей тот, что был подле, откидываясь назад, на седло, закрывая глаза, показывая, что разговор окончен. — Ты столько раз за эти дни твердила мне, что я убийца и насильник, что ты моя пленница. А мне нет дела до желаний моих пленников!
Голубые глаза схлестнулись с темными в немом поединке, пытаясь смутить своей ненавистью, своей злостью. Будь у нее в руке сабля, рубанула бы, подумала Ксения зло, а потом вдруг сникла, отвела глаза, признавая свою слабость. Ту слабость, что никогда не позволит ей причинить ему вреда. Ту слабость, что не дала его сгубить спустя несколько дней вместе с его ляхами проклятыми и планами на ее счет, ту слабость, что не позволила ей избавиться от него раз и навсегда.
Их маленький отряд пересекал очередной небольшой луг, что лежал между двумя густыми и темными лесами, как навстречу им быстро выехал дозор, шедший впереди.
— Отряд впереди, пан. Под русскими стягами идет. Около двух сотен.
Ксения почувствовала, как напряглась рука Владислава, придерживающая ее стан на время пути, а потом тот кивнул на лес, что остался за их спинами, и ответил своим людям:
— Воротаемся в лес, укроемся в его темноте!
Ляхи едва успели настигнуть края леса, быстро нырнуть в заросли кустов, что росли плотной стеной по краю лесной дороги, зажимая рты лошадям, чтобы ни звука не раздалось в тишине леса, как на луг выехали первые всадники русского войска. Спустя некоторое время они вошли в лес, где укрывалась хоругвь Владислава. Ксения слышала смех ратников, бряцанье оружия, видела, как играет солнце на медных пуговицах тягиляев и на саблях да лезвиях бердышей. Со своего места в зелени калины она различала лица, вглядываясь в каждую деталь, будто кого знакомого искала. Конечно, ей были незнакомы эти ратники, но были близки ей по крови, по духу. И все они проходили ныне мимо, будто прощаясь с ней, ведь она знала, что ежели все же пересечет границу западных земель, то возврата на отчую землю уже не будет никогда.
Ах, крикнуть бы ныне в голос, что в лесу ляхи укрылись от ворогов своих! Но рука Владислава крепко зажимала ей рот, лишая такой возможности. Она скосила глаза сначала в одну сторону, где один из пахоликов замер, нацелив самострел прямо в центр медленно двигающейся по лесу русской пехоты, что следовала за всадниками. А потом взглянула на побледневшую Катерину, которая прижалась отчего-то к лошади ляха своего да что-то шептала беззвучно губами. Той-то рот не зажали! Отчего-то стало горько вдруг от подобного недоверия со стороны Владислава, забылось, что сама недавно хотела кричать в голос. Покатились по лицу горячие слезы, редкие, одна за другой срывались с ресниц и падали прямо на пальцы Владислава.
А потом, когда вновь поехали по лесной дороге всадники, замыкая отряд, о чем-то громко переговариваясь на ходу и смеясь в голос, а Ксения вздохнула украдкой, всхлипнула бы громко, коли рот был бы не зажат, вдруг опустилась рука Владислава, давая ее голосу свободу. Она застыла, ошеломленная подобным жестом, распахнула глаза, глядя только на этих проезжающих мимо русских воинов, даже не подозревающих, что за ними следят чужие глаза из зелени листвы.
Распахнулись пересохшие губы, но ни звука не сорвалось с них. Не смогла Ксения окликнуть проходящий мимо русский отряд, как ни требовал того разум настойчиво. Только глаза закрыла, чтобы не видеть, как уходит из ее жизни последняя надежда вернуться к родичам своим. Навсегда…
Снова за стеной шатра раздался долгий глухой кашель, вырывая Ксению из ее мыслей горьких. А потом сжалось сердце от невольной тревоги — отчего так раздирает грудь Владислава ныне? Неужто кумоха подкралась из болот и терзает его тело? Всему виной был тот дождь, что зарядил тем же вечером, когда они
