волну неприязни и какого-то странного чувства, что так и не сумела распознать Ксения, исходящих от людей, невозможно было не заметить. Неужто, они презирают ее только за то, что она носит крест на груди, отличный от тех, что висели на шнурках у них? Неужто, от того? Или ее продолжает клеймить «заблудшей в ереси» отец Макарий?
Ксения знала, что тот пару раз позволил себе завуалировано намекнуть на нее в своей проповеди, ей поведала об этом Мария, расстроенная до слез от обиды за нее. Эти же толки дошли до Владислава, когда тот вернулся из одного из северных фольварков, и тот поспешил прекратить подобные намеки, но неприятный осадок уже отложился в душе Ксении. Это происшествие только укрепило ее в убеждении, что латинская вера не для нее. Уж слишком та категорична в своем неприятии всего чуждого для нее, уж слишком та сурова в своем стремлении искоренить и вырвать с корнем то, что расходится с ее догмами. Разве Христос не призывал нас к человеколюбию, какого племени или веры ни был тот человек? И разве может быть тогда та вера истинной, что так категорична и так жестока к другим людям, что толкует по- своему давние заповеди?
За своими мыслями и воспоминаниями Ксения едва не пропустила, как подкатила к браме Замка, смешивая тяжелыми колесами снег и черную грязь, первая колымага, запряженная шестью крупными лошадьми под шерстяными попонами. Их вели за уздцы трое человек, явно принадлежащие, судя по одежде с нашитым гербом и крестом епископу. Двое из них, остановив животных, поспешили к дверце колымаги и опустили вниз ступеньки, по которым с помощью слуг и спустился епископ. Ксения ощутила, как замерли люди, стоявшие кругом, как напрягся Юзеф, на удивление трезвый нынче утром, а потом с интересом взглянула на бискупа, отогнув в сторону легкую вуаль, что так и норовила закрыть лицо, подгоняемая холодным ветром снеговея (1). Сикстус Заславский был не так стар, как она представляла себе, едва ли не сорок десятков лет. Он был высок и статен, как и Владислав, из-под шапочки цвета пурпура развивались на ветру тронутые сединой волосы. Епископ был настолько схож лицом с Владеком, что Ксении даже привиделось, будто она видит того через пару десятков лет. Только взгляд бискупа был тяжелым, был таким цепким, что казалось, тот что-то высматривает в толпе, что-то ищет.
Бискуп шагнул в сторону встречающих его племянников, освобождая путь женщине, с которой делил тяготы дороги последние дни, не делая ни малейшей попытки помочь ей сойти со ступенек, даже не оглянувшись на нее.
— Пан Владислав, — епископ подождал, пока Владислав склонится перед ним и коснется губами кольца на протянутой руке. Потом тронул того за плечо, легко сжал его, поднял пальцы и начертал над головой племянника святой крест. То же самое он проделал и по отношению к Юзефу, только пожатия не было, да и глаза снова покрылись льдом, будто и не было того мимолетного тепла, обращенного к младшему Заславскому. Но Ксения ясно разглядела в темных очах бискупа промелькнувшую искру нежности к Владиславу, перевела дыхание с облегчением. Владислав часто говорил ей, что от его дяди будет зависеть, смогут ли их обвенчать в латинском костеле без перекрещения Ксении или нет.
Затем епископ шагнул к ней, стоявшей по левую руку от Владислава, оглядел ее своим цепким ястребиным взглядом, начиная с подола бархатного платья до светлой макушки, прикрытой чепцом из бархата цвета платья. Она даже не успела подумать, что ей следует делать ныне — присесть ли или как низко, как бискуп вдруг протянул свою руку в ее сторону, явно показывая, чтобы она коснулась губами перстня с большим камнем. Ксения замерла на миг, раздумывая, был ли поцелуй, что получал от племянников бискуп выражением родства или ему целовали перстень, как целуют руку иерею в церквах ее веры. Если последнее, то стоит ли ей…?
Рука с перстнем поднялась еще выше и ближе к лицу Ксении. Ксения даже смогла рассмотреть искусно вырезанный лик Христа с длинными волосами, спускающимися на плечи, на камне, обрамленном золотом.
Она краем глаза заметила, как повернулся к дяде Владислав, сдвигая брови, недовольная складка снова пересекла его высокий лоб. Но прежде чем тот что-то сказал или сделал, как намеревался, Ксения низко присела, опустив голову в знак приветствия, а после выпрямилась и взглянула в ставшие ледяными глаза бискупа. Он не стал настаивать, поднял руку, чтобы сотворить святое распятие, и Ксения отшатнулась в сторону от его руки под тихий шепот толпы за спиной, как тогда отстранилась в замке от поднятых пальцев отца Макария. Бискуп прищурил глаза, опустил взгляд вниз на корсаж ее платья, туда, где прятался нательный крест, висевший на шее.
— Bis ad eundem lapidem offendere
— Ты могла бы сделать вид! Просто сделать вид! Отдать дать уважения моему дяде.
— Я разве не была уважительна с твоим дядей? — ответила она, особо подчеркивая последние слова, поворачивая к нему лицо. Голубые глаза схлестнулись с темными. — Я встретила твоего дядю, как и должно, как и обещала, но не служителя латинской церкви. Я — не латинянка!
— Увы! — горько бросил Владислав и отпустил ее руку, оставил ее с прислужницами, встав ближе к епископу, который взяв из рук слуги длинный резной посох, приветствовал собравшийся у замковых стен народ, что опустился на колени в тот же миг, прямо в мокрый снег, вперемешку с с мокрой землей у них под ногами.
— Pax vobiscum! Pax vobiscum! — произнес епископ громко, перекрикивая тихий посвист ветра, рвавшего его одежды, а потом сотворил святое распятие над склоненными в едином порыве непокрытыми головами. — In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti!
— Amen, — ответил ему стройный хор голосов, в котором слились и мужские, и женские, заглушивший и ветер, и детский плач.
Епископ развернулся к воротам и зашагал широкими шагами внутрь, подзывая жестом к себе обоих племянников. Следом за ним потянулись остальные. Только слуги остались у лошадей, готовые завести тех во двор замка для разгрузки, а потом отвезти в конюшни на подворье, что были среди остальных служб, за замковыми стенами.
Ксения напрасно ловила на себе взгляд Владислава. Тот не обернулся, не посмотрел, следует ли она за шляхтой, потянувшейся гуськом за Заславскими в Замок, спеша укрыться от холодного пронизывающего ветра за высокими стенами, выпить в большой зале теплого вина, прогоняя из тела озноб и легкую дрожь. Это разозлило ее. Оттого она и развернулась в другую сторону, пошла вдоль замковой стены, не замечая, как расступаются перед ней холопы и горожане в стороны, спеша отойти поскорее прочь. За ней медленно пошли недовольные шляхтянки, что стояли при ней, засеменила, кутаясь в плащ, подбитый заячьим мехом, Мария, старясь ступать как можно аккуратнее по скользкой земле.
Уже отходя от брамы, Ксения почувствовала на себе чей-то пристальный взгляд. Будто иголками кольнуло прямо в поясницу, через плотную ткань верхнего платья, пошитого наподобие летника, что она носила когда-то в Московии. Она резко обернулась и успела заметить, как отвела взгляд в сторону прибывшая в епископом женщина, как заспешила та войти через ворота брамы в замок.
Пани Патрысия, жена брата Владислава. Сомнений в том у Ксении не было. Как и в том, что та совсем не питает к ней добрых чувств, судя по тому огню ненависти, которым та опалила Ксению прежде, чем отвести глаза.
Ксения не ошиблась. Пани Патрыся вернулась далеко не в радужном настроении в Замок, который еще недавно покидала, уверенная в том, что она здесь хозяйка. О Господи, только подумать, какое богатство было еще недавно в руках у ее мужа! Вернее, они полагали, что в руках. Старый же пан распорядился по-иному, в обход традиций и обычаев, чтоб он горел в аду за все свои грехи, коих, как была уверена Патрыся, было немало у ее свекра. Первым делом, после того, как тот испустил дух, она взяла прислоненную к постели палку, с помощью которой тот передвигался после первого удара, и бросила ее в огонь камина. Именно этой палкой бил ее по плечам и спине пан Стефан, как только она была неаккуратна в своих увлечениях, все опасался, верно, что она принесет ублюдка в род Заславских. Зря! Она еще после рождении младшей дочери, Каталены, поняла, что не собирается более рожать ни от собственного супруга, ни от кого друга. Даже затем чтобы насолить старому пану. Нет, тягость и роды не для нее!
Юзеф встретил жену прямо за замковыми дверьми в полутемном холле. Она сразу поняла по его лицу, как тот напряжен ныне — ожидает, что она ему скажет по поводу того, что происходит в Замке.
