терем и силуэт захмелевшего мужа над ней. «…Пустая жена хуже немощного холопа, Ксения. Какая от нее польза мужу? Никакой! Что принесла в мой дом ты, Ксения, кроме своей красы? Ничего. Только свою упертость, свой норов, неподобающий жене. Не зыркай на меня своими глазами из-под бровей, я ведь с тобой по-хорошему, Ксения. Другой бы сек тебя до крови день за днем, а то и вовсе в род вернул. Кому нужна пустая жена?…» Свист дурака в тишине светлицы, кожа, раздирающая в кровь спину, даже через ткань рубахи и сарафана.
Она отшатнулась от Владислава, сама не сознавая, что ее глаза в тот же миг наполнились виной и сожалением, болью, передавшейся ему через ее взгляд. И рот наполнился горечью, при виде ее глаз, полных раскаяния, руки сильнее сжали дерево кровати, ибо он не ручался за себя в тот момент.
— Я понимаю, Ксеня, зазорное дитя
Сперва Ксения не поняла, о чем говорит Владислав, а потом вспыхнула, едва осознание коснулось ее разума. Марыля — повитуха местная, а насколько известно было Ксении, пупорезки не только помогали появляться младенцам на свет Божий. Некоторые из них творили самое худшее, что только можно было вообразить — избавляли тягостных от нежеланных или нагулянных детей.
— Как смеешь ты винить в том, когда я… когда дитя — это самое мое… — Ксения глотнула воздуха, будто задыхалась ныне в этой комнате, под тяжелым взглядом Владислава, который послушал чужие наговоры на нее и даже не усомнился в ее невиновности. Сразу осудил, сразу же пришел вершить суд, спрашивать ответ. — Как можешь ты!
Владислав расслышал в ее голосе боль, потянулся к ней рукой, но Ксения увернулась от его ладони, поползла от нее по перине к изголовью кровати, чувствуя, как стонет душа от несправедливой обиды, как ходит по капле благость от святого праздника, радость от долгожданного возвращения Владислава, возвращаются горечь и страхи.
— Уходи! — холодно приказала она, и рука Владислава упала. — Уходи! А потом спроси Ежи, зачем и когда я ходила к Марыле. Уходи же!
Ксения сама не знала, отчего так горько плакала после того, как закрылась дверь покоев за Владиславом. Может, от обиды, что жгла ее огнем. Как может он говорить о том, что она скинула дитя, в то время, как она молится днем и ночью о том, чтобы внутри нее снова забилось два сердца? Она даже зарок дала недавно, сама не зная кому — коли затяжелеет, сменит веру на латинянскую, чтобы пойти под венец с Владиславом. Пусть ее проклянут, если узнают родичи, пусть сочтут изменницей, а сама она будет после смерти гореть в адовых муках. Зато ее дитя никто и никогда не назовет байстрюком, не будет кликать безбатешенным
А может, она плакала от того, что более не было меж ними того дивного света, что когда-то поманил ее в эти земли за Владиславом? Или он просто уже нет так ярко светит, как раньше? С каждой обидой, с каждым злым неосторожным словом становясь все тусклее и тусклее.
Ксения уткнулась лицом в подушки, стирая слезы мягким полотном наволочки. Так горько и больно, как ныне, ей не было еще никогда ранее. После благости ночных праздничных молитв — такое ужасное утро! Снова в душу вползала скользкой змеей предательская тоска по отчей земле, по ласковым рукам отца, опять захотелось выть волком, как тогда, под караульной лестницей, когда она плакала впервые от их ссоры с Владиславом.
— Домой! — прошептала она голосом обиженного ребенка, утыкаясь раскрасневшимся от слез лицом в подушку. — Я хочу домой!
«…Коли решишь вернуться в земли родные, я помогу в том!», вдруг прозвучал в голове голос бискупа, и она резко села в постели. Домой! Вернуться домой! К батюшке, к Михасю, в родную вотчину! Откуда-то из прошлого снова повеяло тем счастьем из Московии, той радостью и смехом.
Владислав еще не выходил из своих покоев, уставший от ночной скачки, которую устроил своей хоругви, торопясь вернуться в Замок, когда Ксения распорядилась подать ей сани. Она собиралась на прогулку и прямо заявила о том Ежи, который казалось, караулил ее в переходах Замка.
— Ума не приложу, кто нас выдал с тобой, — теребил ус он взволнованно. — Ты не серчай особо, панна. Владек быстро вспыхивает, но так же быстро и отходит от бешенства своего. Потерпи малость, образуется все. Панна не ведает, какие еще толки связывали ее имя с именем униатки.
— Ведаю! — оборвала его Ксения, а потом отстранила Ежи со своего пути. — Выехать желаю. Мороза вдохнуть.
Ежи просил подождать его, пока ему приведут с подзамча
Малгожата что-то весело рассказывала панне, но Ксения не слушала ее, кутая лицо в пышный мех ворота, она воскрешала в памяти недавнюю ссору, пытаясь выявить виноватых в ней. Ныне, когда сани неслись по снежному настилу, когда ветер развевал меха на паненках и трепал волосы, а мороз ласково покусывал нежную кожу щек, обиды и сомнения вдруг уступили, растаяли, будто лед по весне. Да, их ссора была отвратительной, а причина ее еще гаже, но разве не они сами дали своим обидам зайти так далеко? Куда исчезло из их отношений доверие? И Владислав поспешил обвинить ее в таком страшном грехе, и сама она, лелея в себе обиду и горечь, не постаралась развеять толки, что привели к их ссоре, закрылась от него, как делала это обычно.
Что я делаю? Что я здесь делаю, вдруг встрепенулась Ксения. Надо поворачивать, возвращаться в Замок, подняться в покои Владислава и, прижавшись к нему, выговорить все обиды, развеять сомнения. В груди вспыхнуло острое желание ощутить под ладонями его крепкое тело, примкнуть к его груди. Ведь только подле него все страхи отступали прочь…
— В Замок! — крикнула Ксения, приподнявшись на месте, стараясь перекричать ветер, бьющий в лицо. — Поворачивай в Замок!
Тут же схватила ее за руку Малгожата, склонилась к Ксении.
— Прошу, панна, заедем в Заслав. Говорят люди, что пан ночью привез в град кого-то. Я бы глянула одним глазком на зверей тех! Говорят, один из них велик будто медведь.
— Каких зверей? — сперва не поняла Ксения, а потом кивнула, понимая, о ком говорит Малгожата. Она уже знала, что осаду удалось снять, слышала, как говорят о том во дворе, пока ждала выезда.
Владислав прибыл со своей хоругвью в самое время и ударил прямо в тыл казачьим сотням. Те бились отчаянно, но сила явно была не на их стороне, и пушек уже было не развернуть. Да еще подоспели ратники из города.
Много казаков легло тогда под стенами города, часть попала в руки Владислава. Остальные смогли уйти, и Заславский не стал преследовать их, полагая, что еще нескоро те воротятся в его земли. Казакам предстояло не только выхаживать раненых по возвращении в свои вольницы. Владислав зарубил их атамана, опознав того в той мясорубке, что тогда творилась под городскими стенами, по шестоперу
Пленные были разделены. Большая часть досталась городу, и городской совет принял решение повесить их всех на стенах, чтобы издалека видно было, какая участь ждет дерзнувших на град идти с саблей и пушками. Остальных — около десятка, в том числе и хорунжего казачьего, Владислав приказал увезти в Заслав. Захватив почти весь скарб, что были при себе у казаков — начиная от двух пушек и знаменем, под которым пришли в его земли казаки, и заканчивая сумой атамана, Заславский знал, как поступит с ними ныне.
Ксения, погруженная в свои мысли, не сразу заметила, насколько оживленно было на площади перед костелом. Только услышав громкие крики и смех детей, улюлюканье, она огляделась, заметила верх большой клетки с широкими прутьями, стоявшую чуть ли не в центре площади. Ее окружали горожане разных возрастов — от младенца, сидевшего на руках у матери, до старухи, приковылявшей сюда, чтобы
