Ксения кивнула робко, и он тогда прижал ее к себе крепче, приблизив губы к самому ее уху, будто опасаясь, что кто-то еще может ненароком услышать то, что он собирался ей открыть ныне.
— Помнишь, ты как-то спросила меня, отчего мы не можем остаться в Белобродах? Отчего не отдать ординатство брату, коли по старшинству так положено, коли так принято с негласных времен?
Ксения кивнула, со стыдом вспоминая, какую бурю закатила тогда, подсчитав, что они должны уезжать из вотчины вскоре.
«Я бы желала, чтоб мы вечно жили тут! Разве это невозможно? Разве не можешь ты отказаться от своего наследства, вернуть брату ту, что положено законом? Где это слыхано, чтобы младший брат шел наперед старшего? То против Бога, против законов людских! Отчего бы тебе не остаться тут, в Белобродах, со мной? Мы были бы так счастливы здесь, так покойны. Или тебе земли и почет превыше меня?!»
Владислав ничего не ответил тогда. Развернулся и ушел, давая ей время остыть и спуститься к нему в гридницу, ласкаясь, как кошка, уже сожалея о своих словах. И вот ныне…
— Я не могу тебе дать ответа на твой вопрос: что превыше для меня — эти земли или ты, моя кохана, — прошептал он ей в ухо и крепче сжал ее локти, уже заранее угадав, что она захочет отстраниться от него после таких слов. — Не могу, потому что это самый страшный для меня выбор. Самый тягостный! Ты — в моем сердце, в моей душе, в моей крови. Ты — часть меня. Но и эти земли тоже — в моем сердце, душе и крови, в самом моем нутре. Как и должно быть у Заславских. Как и долг перед родом, перед гербом, наконец. Я не могу отказаться от этих земель, ибо только Заславский может владеть ими, таков закон моего рода, такова воля моего отца и моих предков. Только Заславский!
Ксения ахнула потрясенно, в тот же миг догадавшись о том, о чем ей хотел сказать ныне Владислав, едва сдерживая горечь, поднимающуюся в груди.
— Все верно, моя драга. Юзеф — не сын моего отца. Юзеф не крови Заславских…
1. Соответствует русской поговорке — цыплят по осени считают
Глава 41
Спустя несколько дней в Замок пришел праздник Рождества католической церкви. Еще с самого утра слуги суетились, готовя большую залу к предстоящему празднеству, что состоится после вигилии, на которую собирались и господа, и слуги. В кухне Замка полным ходом шло приготовление множества блюд, в том числе и мясных, которых уже с сегодняшней ночи можно будет ставить на стол. Выкатывались из подвала большие бочки с вином или сваренным этой осенью пивом, ставились на специальные козлы в коридоре около кухни, чтобы можно было разливать напитки в кувшины и подавать на стол господам.
В Замок съезжалась шляхта со всех окрестных местечек и земель. Ксения вот уже два дня наблюдала со стены, как медленно тянутся разные колымаги, проносятся по уже разъезженной дороге сани. Гостей размещали в соответствии со статусом — кого-то селили в большие покои, некоторым доставалась небольшая спаленка в башне. Отдельные покои приготовили для епископа Сикстуша, которого ждали в Святочные дни.
Кое-кого из прибывших Ксения уже встречала в этих стенах, кто-то был ей незнаком до сих пор, но все они с нескрываемым любопытством наблюдали за ней и на совместных трапезах, и в зале, где проводили вечера. Она постоянно чувствовала на себе эти взгляды, и ей становилось немного не по себе всякий раз от этих ощупывающих ее глаз, пытающихся, казалось, проникнуть внутрь нее, заглянуть в самую душу. Ксения же старалась со всеми быть любезной, несмотря на их явное отчуждение и вежливую отстраненность.
— Ничего, — говорил ей Владислав с твердой убежденностью в голосе. — Они примут тебя. Они непременно примут тебя!
После, уже примеряя платье, что ей предстояло надеть к празднеству, Ксения смотрела на себя в большое зерцало (то самое, которое когда-то так напугало ее) и с удивлением отмечала, как изменилась за эти месяцы, что она провела в этих землях. Покажи ей то, что она видела ныне в слегка мутном и неровном отражении, еще хотя бы полгода назад, Ксения ни за что бы не признала в этой паненке, что глядела на нее из зерцала саму себя. И как шляхте не признать ее со временем, если она сама уже сомневается, кто она — боярышня московитская или панна.
Швеи и гафорки
Ксения расправила подол платья аккуратно ладонями, переводя сбившееся дыхание. Нет, не работой мастериц была так поражена она, хотя, разумеется отдавала им должное, и не богатством платья — в Московии она частенько носила одежды, расшитые золотом и камнями побогаче этих, оттого невыносимо тяжелых. Нет, Ксения с трудом верила ныне, что эта женщина, что смотрит на нее из зерцала — она, Ксения Никитична, некогда московитская боярышня.
Женщина в отражении была другой. Тонкая и хрупкая, она тем не менее высоко держала голову, а спину прямой. Глаза сверкали в свете свечей каким-то странным светом. В них читалось многое: и собственное превосходство, и дерзость, и едва гасимая на губах улыбка. Все, чего не было ранее у той, прежней Ксении, взращенной подчиняться и быть в тени, подавлять свои желания и чувства.
Теперь она стала другой. Она изменилась. Не было никаких сомнений, что коли б довелось кому из родичей увидеть ее случайно, повстречаться даже нос к носу, едва ли те признали бы. Как едва признавала себя Ксения ныне. Владислав изменил ее, и эти перемены коснулись не только платья.
Владислав… Ксения долго лежала после молитвы без сна в пустой спаленке, слушая ночные звуки Замка. И гости, и большая часть слуг удалилась в город на вигилию, на ночное бдение, и должны были воротиться только под утро. Замок почти опустел, и то, что она осталась почти одна здесь, не могло не пугать Ксению. Особенно после того, что поведал ей Владислав. Она и ранее подозревала, что эти каменные стены хранят мрачные тайны, надежно скрывая их от тех, кому их знать было не положено. И рассказ Владислава только подтвердил то.
Юзеф — не сын пана Заславского, подумать только. Ксения закрыла глаза, стараясь не смотреть в темные углы спаленки, едва освещенные светом, идущим от огня в камине. Ей постоянно мнились тени в таких темных местечках, а ныне тем паче.
— Ты знаешь, брак с моей матерью у отца был вторым. Первый же был заключен, когда ему было двадцать два года от роду с панной из польского рода Дзедушинских, герба Сас. Моя бабка со стороны отца также была из польского рода, оттого и желала жену для сына не из Литвы. Вот и сговорили ему панну Каролу Дзедушинскую. Я не ведаю, какой была их совместная жизнь, про то отец не писал. Я знаю, что помимо Юзефа и Станислава у них было еще две дочери, но померли в младенчестве. Юзеф — их последний ребенок, — Владислав вздохнул, а потом продолжил тогда шептать прямо в ухо ту тайну, что поведал ему отец в последнем письме.
Через пару лет после рождения Юзефа поползли слухи о том, что пани Карола слишком много времени уделяет одному из пахоликов хоругви пана ордината. Стефан Заславский призвал к ответу и жену, и пахолика, но те сумели оправдаться, и того, кто посмел хулу возводить на жену ордината, наказали — вырвали язык, невзирая на сословие.
Но зерна сомнений все же упали в душу пана Стефана, и он приказал следить за своей женой. В итоге выяснилось, что слова те правдивы были — пани Карола тайно встречалась с тем самым пахоликом из герба Лелива. Выяснилось, что он когда-то служил у пана Дзедушинского, отца пани Каролы, а после поехал вслед за ней к Заславскому в земли, попросился в услужение, чтоб ближе к ней быть. Заславский сам застал их свидание, едва ему донесли о нем, желая увидеть своими глазами обман своей жены и своего
