надеялась на это, ведь тогда их сговор с Ежи пойдет прахом, и ей тогда не придется делать то, против чего так отчаянно возражало сердце. Не придется лгать Владиславу, не придется снова причинить ему боль, от которой еще полгода назад он так безуспешно искал снадобье. Но разве есть снадобье от душевных мук?
— Доле тебе слезы ронять, — заметил ей Ежи уже на второй день, отводя в сторону на дворе одной корчмы, что встретилась им по пути. — Люди уже косятся, не хватало нам лишних дум чужих.
— Я не могу, — шептала Ксения, глотая соленые слезы. — Болит… душа болит…
Ежи долго смотрел на нее пристально, а потом кивнул, соглашаясь с мыслью, что нежданно пришла в голову.
— То даже добже будет, — прошептал он. — Скажешь Берце, что зубная боль мучает, оттого и слезы льешь беспрестанно. Пусть снадобья дурманного даст тебе.
Так и повелось в дальнейшем. Каждый день Берця подавала своей панне настойку маковую, а та делала вид, что пьет ее, пытаясь унять боль. Правда, пару раз Ксения все же выпила снадобье, полагая, что если оно устраняет боль телесную, то и с душевной болью должно справиться. То странное оцепенение, а позднее глубокий сон, в который она провалилась, убаюканная ходом саней да теплом, что дарила меховая шкура, надежно укрывающая ее от мороза, на время позволили ей не думать о том, что ждет ее впереди. Но пришедшая на пару к сердечной муке головная боль, что терзали ее почти все следующее утро да странная сухость во рту быстро заставили ее отринуть мысль о том, чтобы забыться под действием дурмана.
К концу первой недели пути Ксения вдруг заметила, как стал беспокоен Ежи, как то и дело оглядывается назад, вглядывается в линию на краю земли, словно ожидая увидеть кого-то. Совсем как она недавно ждала хоругвь Владислава, преследующую их. Но никто не настиг их тогда, никто не остановил грозным окриком, и путники без особых происшествий въехали во двор корчмы старого жида Адама, куда привел их Ежи, ехавший во главе отряда.
Именно с этого двора Ксения должна была исчезнуть следующей ночью по задумке усатого шляхтича. Нынче же вечером она должна была сказаться больной и задержать отряд тут еще на день, пока не прибудет человек Ежи, что увезет тайком ее ночью в Слуцк. Там в слуцких землях она скроется за высокими стенами православного монастыря, снова покроет голову платом белицы. Безуспешно будет пытаться отыскать свою панну Владислав, безуспешно будет ездить по землям, где ее видели в последний раз.
А потом Владека убедят, что она оставила его, ушла из его жизни для его же блага. Владислав поймет, почему она поступила так, уж слишком хорошо он знал ее, уж слишком похож этот поступок на тот, что она совершила когда-то в землях русских. Уж лучше умереть самой, сгинуть, чем дать Владиславу упасть на дно той ямы, в которую он непременно попадет, останься она с ним!
Со временем Владислав примирится с ее потерей. Затянется рана, улягутся душевные муки. И тогда он пойдет на поводу рассудка — примириться с Острожскими, поведя панну Ефрожину под венец. Ксения прикусила губу, стараясь сдержать слезы, как всякий раз едва думала о том. Уж лучше пусть будет с горделивой панной, чем с проклятой черной старухой с косой! Пусть лучше чужие руки ласкают его, чем превратится его тело в прах!
А после, спустя время, когда улягутся бури в землях магнатства, когда ничто и никто не будет угрожать Владиславу, Ежи откроет тому правду о местонахождении Ксении, если к тому моменту она сама будет все еще желать того. Ведь выбирая между платом черницы и объятиями Владислава, она делает выбор между праведной жизнью и грехом, страшным грехом блуда. Никогда она не сможет стать венчанной женой для него. Только любавой, как звали в ее землях подобных жен.
Но что за доля без его глаз, без его рук и губ? Нет ей жизни тогда, Ксения ныне знала это достоверно. Оттого и будет молиться она неустанно в предстоящие годы разлуки, умоляя простить ей греховную любовь ее, ее будущее, что навсегда связано только с ним, с темноволосым паном, который был послан ей судьбой. Оттого и станет подле него на жизненном пути без венца.
Конечно, если Владислав будет желать того. Ксения прикусила губу. Нет, не может быть, что он забудет ее со временем. Не может любовь угаснуть без следа. От любого костра, особенно так ярко пылавшего, как тот огонь, что пылал в их сердцах, остается искра. И Ксения сделает все после, чтобы снова разжечь этот костер, пусть даже останется самый малый уголек от него к тому времени.
Хотя ей отчаянно хотелось думать, что не будет этих долгих лет разлуки, что Владислав отринет союз с панной Острожской, не желая связывать себя узами брака ни с кем, кроме нее, Ксении. Что так будет тосковать по ней, храня верность тому чувству, связавшему их некогда, что сам Ежи не выдержит и откроет Владеку их сговор ранее срока, еще до конца этого года, быть может, даже этим летом. И тогда сам Владислав приедет за ней и увезет обратно в Заслав на своем валахе, чтобы более никогда они не разлучились. И он непременно простит ее. Потому что она приложит все усилия для того. Потому что он не может не простить ее.
Неожиданно стукнула дверь за ее спиной, и зачарованная своими мечтами Ксения обернулась на этот звук, полагая, что это вернулась Берця, взявшая за привычку уходить на ночь к одному из гайдуков в небольшой свите Ксении. Но это был Ежи, обеспокоенно крутящий длинный ус.
— Борздо! Меняй свое платье на это. Все меняй! В твоем платье ты слишком приметна глазу чужому. Пришел срок, панна. Пора уходить с корчмы! — он бросил Ксении сверток, и она едва успела подхватить его. — Борздо, говорю! Слуга Адама проводит тебя туда, куда ехать должна.
— Я не понимаю, разве мы не должны… — начала Ксения, но Ежи уже снова скрылся за дверью. Ей ничего не оставалось, как быстро перерменить свое платье из богатой бархатной ткани и сорочку из тонкого полотна на суконную юбку, рубаху из толстого полотна и шнуровку, подбитую беличьим мехом. После ее роскошного платья этот наряд, что был привычен для простой шляхтянки или горожанки, показался Ксении таким простым, таким непривычным.
Она едва успела зашнуровать жилет, как вернулся Ежи, кивнул довольно, а потом протянул руку ей ладонью вверх.
— Все твои побрякушки, панна, сюда давай.
Она подчинилась ему и в том — сняла из ушей длинные серьги, стянула с пальцев перстни, помедлив с одним, с серебряной сканью вокруг бирюзового камня. Этот перстень был дорог ей, как никакой другой, ведь именно недавно надел на палец Владислав, говоря, что это дар ей на заречины, знак их обручения.
— И распятие, — коротко сказал Ежи, показывая на ее шею, где на тонкой цепочке из серебра висел православный крест, украшенный бирюзой.
— Нет! — отрезала Ксения, упрямо вздергивая подбородок, и на ее удивление Ежи не стал спорить, отступил в сторону, пропуская в комнату низенького хозяина корчмы.
— Адам проведет тебя тайно к задней двери, — проговорил Ежи. — Там, в паре десятков шагов от корчмы, у края леса тебя будет ждать его слуга, Януш. Януш не слышит, глух он, имей в виду. Тебе лучше от него в этой тьме не отставать, потеряешься в лесу — дай Бог, чтобы он быстрее нашел, чем волки. Запомни еще — ты не панна Ксения из Московии. Ты отныне Катаржина Вревская. Остальное по приезде скажут. Запомни — Катаржина Вревская!
— Куда ты отправляешь меня? — спросила Ксения, стараясь гнать от себя мысли о волках. — Отчего так скоро? Ведь сговор был на следующую ночь.
— У меня все готово, панна, медлить нет резона, — отрезал Ежи. — К чему тянуть, коли само небо к нам мирволит? Езжай с Богом. Януш получил наказ доставить тебя живой и невредимой даже ценой своей жизни, — он вдруг шагнул к ней, сам накинул на ее плечи плащ, что принес с собой сейчас, застегнул серебряный аграф, избегая ее взгляда. — Ну, с Богом, панна! Хотя и худое дело ныне творим…
Ксения до сих пор удивлялась, отчего так безропотно шагнула вслед за корчмарем в темный потайной коридор, ведущий прямо со второго этажа вниз, на задний двор. Быть может, оттого что сама была перепугана происходящим. Или осознанием того, что впервые видит Ежи таким обеспокоенным, таким… испуганным…
В темноте опустившихся на землю сумерек она едва разглядела на заднем дворе фигуру слуги старого корчмаря. Он стоял, держа на поводу двух лошадей. Ксения помедлила, в ужасе думая о том, как она поедет на этом дьявольском создании, попятилась назад, но дверь за ее спиной уже захлопнулась, а Януш ухватил за рукав рубахи, принуждая приблизиться. Потом помог ей забраться в седло, показал жестами, что поведет ее лошадь на поводу за собой. Час от часу нелегче, подумала Ксения. Неужто у нее не только глухой, но и
