Глава 6

ТАЙНА ЧЕРДАКА

Звезды слабым сиянием озаряли старинный еврейский квартал в городе Франкфурте, носивший название Гетто.

Еще и поныне видны остатки этой грязной, зараженной зловонием и всякими отбросами части города, в которую в начале восемнадцатого столетия было втиснуто все местное еврейское население. Эти отщепенцы того времени могли выходить из еврейского квартала лишь по предъявлении особого пропускного свидетельства.

На узких, мрачных улицах в полуразвалившихся закопченных дымом домах жили, копошились, торговали, молились и грешили тысячи евреев. Здесь они рождались, здесь они и умирали, здесь их хоронили на кладбище, расположенном позади старинного храма, посередине Гетто.

Из широко раскрытых ворот храма, «старой школы», как евреи называли свою синагогу, высыпал одетый по-праздничному народ и начал расходиться в разные стороны, громко беседуя и оживленно жестикулируя. Служба кончалась, и только что была произнесена заключительная молитва.

Одним из последних из храма вышел высокого роста, худощавый еврей. Его желтоватое хитрое лицо, на котором застыло выражение расчетливости и жадности, было окаймлено длинной, заострявшейся книзу, жидкой седой бородой. Но волосы на голове этого человека, за исключением поседевших висков, были черны и цветом своим удачно гармонировали с длинным шелковым лапсердаком, заканчивающимся ниже голенищ высоких сапог. Широкополый цилиндр, трость с дорогим золотым набалдашником и сумка из желтого шелка, в которой хранился молитвенник и молельный плащ, дополняли наряд обитателя Гетто. Это был Илиас Финкель.

Все население Гетто знало его как богатого и дельного коммерсанта, и уважение, питаемое к нему его единоверцами, нисколько не умалялось от того, что он нажил свое состояние торговлей деньгами, отдаваемыми им в рост за огромные проценты. Этой торговлей он уничтожил счастье и благосостояние не одной семьи.

Как только Илиас Финкель вышел из синагоги, его окружила толпа голодных и жалких нищих. Они стали просить у него милостыни, в которой в день шабата ни один еврей обыкновенно не отказывает своим единоверцам. Но Илиас Финкель только презрительно махнул рукой на этих несчастных и оборванных нищих. Он быстро пошел вперед и остановился недалеко от синагоги, где к нему подошел какой-то маленький, толстый, лысый еврей и униженно поклонился ему.

— Как дела, Борух? — спросил он подошедшего. — Ты видел его?

— Чтоб я был так счастлив на земле! — ответил Борух, прислужник синагоги. — Вашего сына опять не было в синагоге, я его искал глазами на всех скамьях, но Натана Финкеля я нигде не видел.

Глубокая складка легла на лбу старого ростовщика.

— Благодарю тебя, Борух, — ответил он и сунул прислужнику большую серебряную монету, — следи дальше, наблюдай за моим сыном повсюду. Натан — безумец-мечтатель, а такие мечтатели опасны. Не в первый раз дитя Израиля принимает веру христианскую и становится гоем.

— Что вы говорите! — в ужасе воскликнул Борух. — Сын богатого, всеми уважаемого Илиаса Финкеля не должен принимать христианства. Ведь это же был бы удар для всего прихода.

— Лучше пусть он упадет мертвым к моим ногам! — хрипло воскликнул Финкель, ударив тростью об землю. — Пусть он лучше погибнет, чем так опозорит меня. И все-таки я всем сердцем люблю его, я люблю моего Натана больше, чем даже мою Розу, хотя и ею я могу гордиться как самой красивой и добродетельной девушкой во всем Гетто.

— Дай ей Бог жить сто лет! — воскликнул Борух, стараясь придать своей пронырливой физиономии приветливое выражение. — Она красива, как Эсфирь, она непорочна и чиста, как Руфь.

Илиас Финкель в глубоком раздумье склонил голову и вышел на улицу. Он шел к себе домой. В голове его теснились беспокойные мысли.

Вдруг он вздрогнул и остановился. Из-за выступа стены, ограждавшей его дом, выскочил стройный и красивый юноша и заступил ему дорогу.

— Вы Илиас Финкель? — спросил он его, оглядываясь по сторонам.

— Да, это я… А вы — вы Генрих Антон Лейхтвейс.

— Проклятие! Откуда вы меня знаете?

Илиас Финкель насмешливо улыбнулся.

— Откуда я вас знаю? — переспросил он. — Тут нет ничего удивительного: ваш портрет и описание ваших примет вывешано у позорного столба во Франкфурте-на-Майне. Триста талеров наличными обещают тому, кто выдаст властям бежавшего и приговоренного к тюремному заключению браконьера и разбойника Генриха Антона Лейхтвейса. На самом деле, милейший, вы очень неосторожны, рискуя показываться в Гетто до сумерек. Здесь найдется много таких, которые пожелают заработать триста талеров.

— А вы что думаете насчет этого? — спросил Лейхтвейс, украдкой нащупывая кинжал в боковом кармане.

— Меня вам нечего бояться, — торопливо проговорил Финкель, — я избегаю иметь дело с полицией.

— Тем лучше. Я пришел сюда исключительно к вам и хочу сделать с вами дело.

При этих словах Лейхтвейс вынул из кожаной сумки на поясе футляр с бриллиантами, открыл его и показал еврею.

— Великолепные камни, — вполголоса воскликнул тот. — Они стоят много денег, если только они не поддельные.

— В этом отношении будьте покойны, — ответил Лейхтвейс улыбаясь, — дама, носившая эти камни, ни за что не стала бы надевать на себя фальшивые бриллианты.

— И вы хотите их продать?

— Хочу, но только с этим делом надо покончить быстро и без лишних слов.

— Войдите в мой дом, — шепнул Финкель, — там поговорим. Но идите скорей, чтобы вас не увидели со мной вместе.

Лейхтвейс быстро направился к двери и вошел в темный коридор. Финкель последовал за ним. Молча поднялись они по старой чистой, посыпанной желтым песком лестнице.

Финкель ввел своего таинственного гостя в старомодно обставленную комнату, по-видимому, служившую ему конторой. Одна половина этого помещения была отгорожена от другой широким прилавком, за которым стояло несколько дубовых шкафов, а на них лежали связки старых пожелтевших бумаг и писем. Старинная конторка и письменный стол, обтянутый зеленым сукном, были завалены толстыми конторскими книгами; тут же стояли весы для золота, лежали увеличительные стекла, ювелирные инструменты и разные конторские принадлежности.

При появлении Финкеля и Лейхтвейса со стула за письменным столом встала хорошенькая, довольно полная девушка, брюнетка.

— Оставь нас одних, Розочка, — сказал Финкель, и дочь его, ни слова не говоря, ушла в соседнюю комнату.

Ростовщик снял цилиндр, отложил трость в сторону и надел маленькую бархатную ермолку.

Лейхтвейс разложил драгоценности перед ним на столе. То было дорогое бриллиантовое ожерелье, состоящее из четырнадцати камней редкой величины и чистейшей воды. В середине сверкал и блестел целым морем огней огромный черный бриллиант.

— Назначайте скорей цену, Финкель, — проговорил Лейхтвейс. — Вы знаете, в каком я нахожусь положении. Я не могу долго оставаться во Франкфурте. И потому не будем долго торговаться. Дайте мне приличную цену, и мы с вами сойдемся.

Финкель, с улыбкой на лице, взвешивал ожерелье на ладони.

— Я хотел бы купить эти бриллианты, — наконец произнес он. — Я мог бы заплатить вам восемь тысяч гульденов, но только вы должны мне дать три часа времени, чтобы я мог убедиться в том, что камни не поддельные.

— Три часа! — воскликнул Лейхтвейс. — Это слишком много. Еще до полуночи я должен покинуть Франкфурт.

— Так в чем же дело? Теперь ведь только всего восемь часов.

— А куда же я скроюсь на это время?

— Я дам вам удобное местечко в моем доме. Вы хотите есть?

— Нет, благодарю вас, я уже закусил в одном из маленьких кабачков.

— Тогда пойдемте со мной. Ожерелье вы, конечно, должны оставить у меня. Но если вы мне не доверяете, то можете обратиться к кому-нибудь другому.

Лейхтвейс подумал немного и сказал:

— Нет, я верю вам. Да я и не посоветовал бы никому обманывать меня. Я сумел бы жестоко отомстить.

Финкель пожал плечами и спрятал дорогое ожерелье к себе в карман. Затем он зажег свечу и сделал Лейхтвейсу знак следовать за ним. Он проводил его на чердак. Там валялась всевозможная рухлядь, воздух был спертый и затхлый. В одном углу стояли, один на другом, два сундука, которые отделяли этот угол и образовывали род потайной ниши.

— Залезайте туда и спрячьтесь за сундуками, — сказал Финкель. — Там вас никто не найдет. Еще до полуночи я вас позову и уплачу вам восемь тысяч гульденов, если только камни не поддельные.

Он погладил свою длинную бороду и прибавил:

— Впрочем, когда известно, из чьей конюшни пришла лошадь, то сразу знаешь ей цену. А я очень хорошо знаю, чью шею еще вчера украшали эти бриллианты.

— Неправда! — вспылил Лейхтвейс. — Этого вы не можете да и не должны знать.

— Почему я не могу? — воскликнул ростовщик. — Это ожерелье из четырнадцати белых и одного черного бриллианта до вчерашнего дня принадлежало красавице Лоре фон Берген, фрейлине герцогини.

Лейхтвейс в безмолвном изумлении взглянул на еврея.

— Я не буду расспрашивать вас, Лейхтвейс, каким образом это ожерелье попало к вам, потому что в таких делах нельзя много спрашивать. Но я знаю и без вас, что вы сняли его с утопленницы.

— С утопленницы? Слава Богу, в этом отношении вы ошибаетесь.

— Сегодня утром на всех площадях города было провозглашено, что молодая графиня Батьяни, урожденная Лора фон Берген, выбросилась ночью из окна

Добавить отзыв
ВСЕ ОТЗЫВЫ О КНИГЕ В ИЗБРАННОЕ

0

Вы можете отметить интересные вам фрагменты текста, которые будут доступны по уникальной ссылке в адресной строке браузера.

Отметить Добавить цитату
×