Приговор изобиловал цитатами из показаний Цигельника, Решетникова, Шапиро, Овсянникова (на предварительном следствии), а кроме них – Коровникова, Смирнова, Пешкуна, то есть, фигурантов первого уголовного дела Алексея Пичугина.
Немаловажным доказательством наличия «преступных» связей Петр Штундер счел тот факт, что Алексей Пичугин является крестным отцом сына Г ориных.
Показания Михаила Овсянникова в судебном процессе о том, что он лжесвидетельствовал против Алексея Пичугина и Леонида Невзлина под давлением следствия, Петр Штундер счел не заслуживающими доверия. Аналогично он оценил показания Владимира Шапиро, в которых тот утверждал, что не знает Алексея Пичугина и Леонида Невзлина, что ему ничего не известно о заказчиках преступлений. По утверждению судьи, Владимир Шапиро ранее не давал показаний против сотрудников ЮКОСа, потому что боялся репрессивных действий с их стороны. И заговорил только после предоставления ему государственной защиты.
Тот факт, что защита государства была предоставлена Шапиро еще в начале первого (а отнюдь не второго) судебного процесса по второму уголовному делу Алексея Пичугина, на котором тем не менее Шапиро не дал показаний против сотрудников ЮКОСа, Петр Штундер оставил без внимания.
Помимо этих показаний, текст приговора содержал утверждения, ранее не звучавшие в судебном заседании и вызвавшие удивление участников процесса и постоянных наблюдателей. В частности, Петр Штундер назвал несостоятельными, якобы, имевшие место утверждения адвокатов Алексея Пичугина о том, что Горин организовал преступления в отношении Владимира Петухова и Евгения Рыбина по собственной инициативе. Между тем (и это видно из материалов дела) адвокаты Алексея Пичугина никогда не делали подобных заявлений.
В тексте приговора, оглашенном Петром Штундером, мне бросились в глаза ошибки. Так, вместо фамилии «Овсянников» звучала фамилия «Овчинников». А полное название компании Евгения Рыбина “East Petroleum Handels GmbH”, неоднократно встречавшееся в тексте, судья всякий раз затруднялся произнести, будто видел его впервые.
Но кто же тогда писал судебное решение?
Услышав страшный приговор, Алексей не дрогнул. А через четыре дня после этого он написал письмо.
Это послание было адресовано мне, но посредством него Алексей обратился ко всем своим близким и просто сочувствующим людям.
Ни жалоб, ни проклятий в адрес преследователей. И боль, в первую очередь, не за себя, а за близких.
«Что Вам сказал [на свидании] Алексей после приговора?» – спрашиваю я Аллу Николаевну.
«Он сказал: “Мама, береги себя. У меня все хорошо, за меня не волнуйся »[49].
О предстоящем рассмотрении кассационной жалобы защиты в Верховном Суде РФ:
«Алексей мало надеется на этот суд. Он мне сказал: “Мама, ты не надейся и не строй никаких иллюзий”. Он прекрасно понимает, что оправдательного приговора не будет, хотя доказательств вины как не было, так и нет»[50].
Рассказывает бывший сокамерник Александр Маркин:
«У меня с Алексеем Владимировичем практически все одинаково. Мы с ним одного, 1962, года рождения. Как он, я работал в службе безопасности банка и разных фирм. Количество эпизодов и статьи на нас “повесили” одинаковые. Свидетели как у Алексея Владимировича, так и у меня были из зоны и также по несколько раз меняли свои показания. Даже статья в Интернете есть, в которой нас вместе упоминают. Единственная разница в том, что у Алексея Владимировича в деле замешана большая политика, а у меня – поменьше.
Мне “светило” пожизненное заключение. Для того чтобы я с этим смирился, меня в ИЗ-99/1 “кидали” в камеры, в которых сидели люди, уже получившие “пыжика” – пожизненное заключение. 19 октября 2007 года в камеру № 304, где я содержался уже месяц, зашел Алексей Владимирович. К моему удивлению, не наигранно улыбчивый и уверенный в себе. Мы в камере уже знали, какой приговор у Алексея Владимировича. Скажу честно, я подумал, что его перевели в нашу камеру для косвенного воздействия на мою психику. В этой камере мы находились вместе четыре месяца и 14 дней. Несмотря на обязательное недоверие – извините, тюрьма – мы подружились».
«Как проходил Ваш день?»
«Часов в камере не было, поэтому время я могу указать только приблизительно. Около 7 часов утра открывалась дверная форточка-“кормушка”, через нее дежурный по камере принимал на каждого по одной столовой ложке сахара, брусок хозяйственного мыла, нарезанного на четыре части, и по полбуханки черного хлеба – спецвыпечки для заключенных. Через некоторое время приходил ДПНСИ – дежурный помощник начальника следственного изолятора. Дежурный по камере должен был доложить ему, что в камере все нормально.
Про пищеблок лучше промолчу. Ели мы то, что передавали родные – в месяц разрешены две передачи по пять килограммов. И еще можно было купить продукты в ларьке.
Затем прогулка. А после нее начинались хождения по мукам. Вызывали на допросы и прочие следственные действия.
По камере дежурили все по очереди. Раз в неделю все вместе делали генеральную уборку.
Алексей Владимирович получал очень много писем от самых разных людей – и известных ему, и не известных. В основном это были письма поддержки. По его лицу было видно, насколько дорого ему содержание этих писем. В течение дня Алексей Владимирович писал несколько ответов. Иногда он откладывал письмо и шел молиться, затем, после молитвы, дописывал.
Еще в нашей камере был телевизор. Алексей Владимирович с большим удовольствием смотрел сериалы “Моя прекрасная няня”, “Солдаты”, “Уокер, техасский рейнджер”. Когда в сериале “Моя прекрасная няня” были смешные моменты, он смеялся радостно, как ребенок. А читал Алексей Владимирович в основном религиозную литературу».
«Бытует мнение, будто фигуранты “дела ЮКОСа” содержатся в привилегированных условиях. Это так?»
«Нет, это не так. Все камеры в ИЗ-99/1 примерно одинаковые, независимо от того, представитель ЮКОСа там сидит, Мавроди или любой другой человек. Различаются они только тем, что в одних сделан ремонт, а в других – нет.
Камера № 304 размером примерно шесть метров на три с половиной, потолки высокие, поскольку здание старой постройки. Перед выходом из камеры слева санузел – если его так можно назвать. Справа
