падению которого Польша больше всего может способствовать, если уж горстка казаков на небольших судах не раз могла морить голодом, грабить или стращать его столицу».
Среди прочего нунцию предлагалось внушать королю Сигизмунду III, чтобы он позволил казакам и другим охотникам помочь его сыну, королевичу Владиславу, основать для себя отдельное королевство в распадающейся Турции.
Но вообще источники, относящиеся к 1620-м гг., сохранили довольно мало сведений о европейских планах, которые были связаны с казачьими набегами на побережье Малой Азии, и вытекавших отсюда контактах, что вступает в противоречие с сильнейшей военно-морской активностью казачества именно в то время. Соображения французского посла относительно 50 тыс. экю наводят на предположение, что прямые переговоры о сотрудничестве и согласовании действий с казаками могли тайно вестись непосредственно с последними, в первую очередь с запорожцами, в обход «сюзеренов», и не оставили следов в источниках. Отмеченное историками усиление казачьих набегов на Турцию во время ее кампаний на Средиземном море может объясняться не только отвлечением османского флота с Черного моря и казачьей информированностью об этом, но также и соответствующими секретными договоренностями.
Одна такая попытка договориться с казаками в 1620-х гг. провалилась, однако наделала много шума в Стамбуле. В литературе ее упоминает А.А. Новосельский. «В начале 1626 г., — пишет он, — в турецких дипломатических кругах произвело настоящую сенсацию разоблачение сношений самого императора (Филиппа IV, императора Священной Римской империи германской нации и одновременно короля Испании. —
По информации Ф. де Сези, в этом году император и испанцы пытались подталкивать казаков к действиям на Черном море, чтобы занять там все галеры султана и тем облегчить положение Неаполя и Сицилии. О том же сообщал Т. Роу из Стамбула архиепископу Кентерберийскому: Испания, обещая большую плату, пыталась убедить казаков продолжать нападения на османские владения в Причерноморье, чтобы туркам пришлось использовать для обороны все свои морские силы, а испанцы получили бы свободу рук в Средиземном море.
Султан, замечал английский посол в другом письме (Э. Конвею), «в связи с этим будет держать свои галеры, как это делалось в течение двух прошедших лет, на защите Босфора и Черного моря и не появится в Средиземном море… испанские берега освободятся от страха, а вся его (короля Испании. —
В принципе казаков не требовалось подталкивать к продолжению их обычных действий, и, видимо, следовало говорить о направлениях, сроках, составе флотилий и других деталях будущих операций. Очевидно также, что казакам не помешала бы денежная помощь для организации набегов на турецкое побережье и Босфор.
Конкретно речь шла о тайной поездке к казакам некоего патера, который у Т. Роу фигурирует как Berill и Berillus, а у Ф. де Сези — как Barille; мы будем называть его Бериллем. Английский посол относился к нему крайне неприязненно и был наслышан о его предыдущей деятельности, поскольку после неудачи поездки замечал, что «если это божья кара настигла» падре, «то он заслужил ее десять раз, предав однажды жизнь французского джентльмена туркам и проведя всю свою жизнь в делах вероломства». Впрочем, английский историк начала XVIII в. характеризует Берилля как «иезуита проницательного и тонкого ума».
Согласно английскому посольскому известию из Стамбула 1627 г., этот патер был прислан в османскую столицу из Рима около февраля 1624 г. в качестве «особого агента» для «работы» с главой константинопольской православной церкви Кириллом Лукарисом, «чтобы поднять казаков авторитетом патриарха, если тот сможет согласиться» с таким призывом.
В 1625 г. Берилль по поручению императора в сопровождении одного поляка отправился к «польским казакам» с подарками и рекомендательными письмами к их атаманам («главам казаков») и с обещанием денег, если они «усилят свой лодочный флот и снова в будущем году вторгнутся в земли великого синьора». Но секретная миссия потерпела сокрушительную неудачу еще до прибытия в Запорожскую Сечь, где-то на границах Речи Посполитой, при загадочных обстоятельствах. Патер был убит в пути то ли спутником- поляком, позарившимся на «добычу», то ли благодаря силистрийскому паше, а инструкции и письма были перехвачены, и таким образом «испанский замысел предотвращен».
В дальнейшем западноевропейские страны, даже и весьма удаленные от Средиземноморья, продолжали внимательно и заинтересованно наблюдать за действиями казаков. Для примера можно сказать, что в тогдашних германских газетах появилось несколько корреспонденции, посвященных взятию донцами Азова в 1637 г. и Азовскому осадному сидению 1641 г.
Характерно, что эти материалы были сообщены в основном из Венеции, что отнюдь не являлось случайностью. Венеция выдвинулась на первый план среди «интересантов», которых занимали казачьи дела. С середины же 1640-х гг. в связи с началом большой войны на Средиземном море внимание венецианцев к казакам многократно возросло.
Еще в том же XVII в. в венецианских поисках союзников некоторые усматривали «коварные козни» хитроумной республики св. Марка. Ю. Крижанич писал, что когда у чужеземцев «есть свои собственные причины войны с турками, они притворяются, будто ведут войну за веру Христову и втягивают нас в союзы, чтобы взвалить на нас тяжесть войны. Венецианцы — особенные хитрецы в таких делах. Они в свое время обманули испанского короля и папу, ибо, убедив их войти с ними в союз и одержав большую победу над турками (при Лепанто. —
Собственно, и в новейшей литературе можно найти обвинения правительства Венеции в том, что оно, ведя тонкую дипломатическую игру, умело прикрыть реальные торговые и политические интересы своего государства «пышными словами о защите интересов христианского мира от неверных». В этом свете и венецианские попытки активизировать участие украинских казаков в войне против Турции, в принципе совпадавшие с появившимся желанием части правящих кругов Речи Посполитой занять казачество внешними, а не внутренними делами, выглядят как «провокационные замыслы».
Конечно, Венеция в первую очередь отстаивала собственные интересы и исходила при этом из конкретной обстановки, но здесь нет ничего необычного для практики международных отношений. Ведь и несостоявшегося контрагента венецианцев Б. Хмельницкого, как замечает С.М. Соловьев, обстоятельства заставляли «хитрить со всеми, давать всем обещания, не становя ни с кем ничего решительного».
Славянское и греческое население венецианских владений было крайне недовольно колониальной и антиправославной политикой метрополии, но казаки прекрасно понимали, что олигархическая Венецианская республика была устроена совсем не по казачьему образцу. Непрерывно воюя с Турцией, они знали также, что венецианцы «водою в крентах (кораблях. —
В 1645 г. турки вторглись на венецианский Крит, с чего началась очередная многолетняя война двух государств, закончившаяся только в 1669 г. османским захватом названного острова. Понятно, что в военные годы Венеция всюду искала помощи в борьбе против Османской империи и стремилась объединить всех ее врагов и недоброжелателей. Потенциальных союзников венецианцы уже как бы по традиции видели в казаках, которые представлялись им ярыми врагами турок по северную сторону Дарданелльского и Босфорского проливов, закаленными воинами с суровым воспитанием, равным спартанскому, пренебрежением к накоплению богатств и страстной любовью к свободе. Особенно важным было то, что казаки могли отвлечь со средиземноморского театра значительную часть османских военно- морских сил, наносить удары вплоть до Стамбула и перекрыть северный вход в Босфор.
Реализации венецианских планов помогал Ватикан, который в отношении казачества, помимо желания остановить турецкую экспансию, преследовал и специфические цели. С.Н. Плохий считает, что
