Наступило молчание. Богачи хмуро поглядывали на Мурашева, признавая его старшинство и надеясь, что он выкрутится. Мурашев молчал, взвешивая силы. Ох, и злы бывают мужики за землю, горло перегрызут! А тут, видно, Федор успел их сбить в кучу. Вот те и тихоня! Чем его прижмешь, когда он ни копейки не занял? Черт с ней, с пашней. «Хватит пятидесяти, а надо будет, у киргизцев возьму, — думал он и решил: — Пусть за пахоту заплатят, еще в долги влезут. А с Федором после посчитаюсь…»
— Что ж, мужики! Ваше право, — заговорил он. — Будем делить всю вашу землю. Кому вспаханная достанется, заплатит за пахоту…
— Мне тоже надел в прошлом году выделен. Весной дядя пахал, а теперь я сам буду, — перебил его неожиданно Кирилл Железнов.
Кондрат сурово взглянул на племянника и, злобно ощерившись, насмешливо кинул:
— На чем пахать-то будешь, дуралей? На свиньях, что ли? Так они чужие.
Кое-кто засмеялся.
— А это не твоя забота, — огрызнулся Кирилл. Пусть все слышат, что насмешки он и дяде не спустит… — А свиней пасти пошли нынче своего сына. Работы у вас немного, сноха прибавилась, вот и будешь обчеству пособник!
Кондрат, посеревший от гнева, двинулся с кулаками к племяннику, но ему загородил дорогу Карпов.
— Вот что, Кондрат Пахомыч! Родственные счеты дома сведете, а сход собрался дела решать, не драку смотреть, — сказал он.
Взглянув на него с ненавистью — Федор был на голову выше и в плечах пошире, — Кондрат отступил, хрипло крикнув племяннику:
— Смотри, сопляк, и к дому моему близко не подходи! Собак спущу!
— Не беспокойся, дядя, не приду — незачем, — издали ответил Кирилл.
Отплатив дяде за насмешку, он успокоился. Мать дома будет еще ругать… ничего!
— За то, что по-умному рассудил и без спора землю вертаешь, благодарим тебя, Петр Андреевич, — негромко промолвил Федор, повернувшись лицом к Мурашеву. Мужики притихли. — Только за что же платить-то, мне невдомек. Мы вроде не просили вас пахать нам целину, — он взглянул на мужиков. — Ведь вон ты платишь Мамеду и Сатубалты, работникам своим, так ведь ты с ними заране срядился…
В мертвой тишине раздался тенорок Егора Лаптева:
— Самовольно с земли сливки сняли, а теперь еще плати…
— И ты, Егор, на даровщинку захотел? — заревел Мурашев. — А что зиму мой хлеб ел, об этом забыл?
— Ты сам предложил — до нового урожая. Посею хлеб, осенью в срок отдам, — задиристо ответил Лаптев. Оттого ли, что стал он хозяином лошадным, от разговоров ли душевных с Карповым, но в последнее время Егор осмелел.
На сходе поднялся шум и крик. Богачи требовали платить за пахоту, а новоселы твердо стояли на своем: пахали — так и урожай богатый сняли, платить не за что.
Под конец, поняв, что новоселы с Федором верх взяли, Мурашев решил прикинуться согласным с ними, чтоб доброй славы не терять. Он уже взял себя в руки.
— И впрямь зря, мужики, спорим, — произнес он степенно. — Надо ж новым хозяевам помогать. Ты, Кондрат Пахомыч, не сердись на племянника. Со вспаханной-то землицей он, глядишь, справится. Эка, какой вымахал! Жениться пора, хозяйство свое обзаводить…
Большинство обрадовалось уступке. Наделы разделили мирно. Карпову, Лаптеву и Горовым досталась земля, вспаханная Мурашевым. Когда возвращались с полей, Петр Андреевич ласково говорил Карпову:
— Кабы знал, что мой труд тебе достанется, и не спорил бы с самого начала. Друг же ты мне…
Федор в ответ молча улыбнулся.
Но дома, в разговоре с сыновьями, Мурашев дал волю своему гневу.
— Ишь ты, поводырь нашелся! Я те покажу, как мужиков мутить! Подавишься ты моей пахотой! — грозился он по адресу Федора. — Недаром с деповскими в Петропавловске якшался. Говорили мне…
— Не стоит, батюшка, дружбы из-за пустяка терять. Приручить надо. Глядишь, и нам же пригодится. Мужик умный, — спокойно прервал его Павел.
Отец быстро взглянул на него. «Уж не Аксютка ли приворожила? — мелькнула догадка. — Красива, да гола, не подойдет». Задумавшись, он ничего не ответил Павлу. А дня через три неожиданно уехал в город, там в первую очередь забежал к уездному начальнику. Хитрый мужик успел подружиться с городским начальством, редко гостинца не подкидывал то одному, то другому нужному человеку, приезжая в город по своим торговым делам.
— Мне что пахота! — говорил он, попивая чай за столом начальника. — Я от этого не обедняю. Приди он ко мне сам, я не токмо бесплатно ему вспахал бы, семян дал бы, да и деньжонок, коль надо. Люблю я его: башковитый мужик, голова — ума палата. Одново боюсь: не съякшался ли он за зиму с бунтарями? Больно уж ловко мужиков-то всех захороводил. Сам бы, пожалуй, и не сумел так, вот что опасно-то! А вдруг да против царя-батюшки мужиков мутить начнет, против порядка? Да за это я родного сына не пожалею! — ударил себя в грудь Петр Андреевич, глядя преданными глазами на своего собеседника. — Карпов ведь у железнодорожника жил! Оно, может, и сам до всего додумался, больно умен, а все же опасаюсь. Вон что в Караганде-то прошлый год было. Работать ведь бросили. И кто? Киргизцы! А друг-то мой Федор Палыч и по-киргизски говорить научился…
— За проявленную преданность его величеству государю императору благодарю! При случае о том, уважаемый Петр Андреевич, кому следует, будет доложено. А этому умнику мы быстро дальнюю дорогу покажем, — заговорил, вставая из-за стола, Нехорошко.
Напоминание о карагандинской забастовке задело его: он выговор тогда получил. А тут еще в Родионовке, в той же стороне, неблагонадежная личность появилась. Кто знает, может, и со ссыльными встречался. В Петропавловске их много.
Разговор с Мурашевым его так напугал, что он был готов хоть сейчас же принять меры.
Мурашева такая развязка не устраивала. Во-первых, взять Федора сразу же после раздела — значит объявить всем, что он, Мурашев, доносчик. Все село его возненавидит, а Федора правдолюбцем сочтут. Во- вторых, Карпов оправдаться легко может, а вернется — самому Мурашеву из села бежать придется.
— Может, я, ваше благородие, из-за преданности и ошибся. «У страха глаза велики», — говорит народ. Понаблюдать еще надо. Если в чем замечу, я мигом вам сообщу, — вкрадчиво произнес он.
«И верно! — подумал Нехорошко. — Без улик взять — пожалуй, в конфузное положение попадешь. Мурашев за ним последит, в деревне трудно скрыть, кто чем дышит…»
После короткого раздумья он вновь присел к столу и заговорил поучающим тоном:
— Так ты, Петр Андреевич, с него глаз не спускай. Заведи себе толкового помощника среди его дружков, чтобы тот все его слова передавал. Сам-то он, если правда, что Карпов с политическими снюхался, своих дум тебе не скажет. Они ведь состоятельных хозяев не любят, к гольтепе льнут. Последи, не будет ли письма получать…
Поучение падало на благодатную почву.
…Когда девки расходились с посиделок, в вечер после отъезда Мурашева в город, Павел пошел провожать Аксюту Карпову.
— Тебе секрет должен сказать, — шепнул он ей.
Аксюта пошла, не противясь. Теперь, когда Таня вышла замуж, она считала себя невестой, и ухаживание богатого жениха ей льстило, хотя больше всех Аксюте нравился Николай Горов.
— Аксюта! Через год тебе семнадцать исполнится, я сватов пошлю, — взволнованно сказал парень, низко наклоняясь к лицу девушки и заглядывая в лучистые глаза. — Что ты мне ответишь?
— Ой, Паня! Рано говорить об этом. Какая я невеста? Маменька рассердится, еще за косу таскает, — засмеялась Аксюта.
Этот ответ Павла удовлетворил. Не отказывается — значит подрастет, его будет.
— Я вашу семью родной считаю, — серьезно продолжал он. — Пусть, кроме Федора Палыча, никто про наш разговор не знает. Ему одному скажи… — И Павел подробно пересказал ей беседу с отцом после сходки.