Нечувствительная к мужской красоте, ибо она сама ощущала себя чуть ли не мужчиной, Флоранс поклонялась красоте женской. И сейчас она была охвачена одной тревогой – она опасалась, что ее своеобразная красота придется не по нраву графине, и гордыня ее страдала от этого.

И вот, когда, придя в себя, графиня в свою очередь принялась развязывать витой шнур, стягивающий пояс Флоранс, та вся затряслась, как дитя, чье невинное тельце, знакомое прежде лишь материнскому взгляду, впервые будет выставлено на обозрение чужим глазам.

Графиню охватило нетерпение. Восхитительным запахом веяло сквозь проймы рукавов и разрез на груди сорочки Флоранс; графиня жадно вдыхала этот пьянящий аромат, и голова ее кружилась.

– Послушай, – говорила она в лихорадочном возбуждении, – да ведь ты не женщина, ты – цветок! А раз так, то тебя надо не впивать, тебя надо вдыхать. О красавица! Просто невероятно! – воскликнула она, обнажив торс Флоранс. – Кто посмеет сказать, что это волосы! Нет, шелк! Цветущие… благоуханные волосики…

И графиня принялась покусывать кончиками зубов и вбирать губами очаровательную шерстку, поднимавшуюся к ложбинке грудей, спускавшуюся, истончаясь, к животу и вновь расширяющуюся на бедрах; уходя из театра, Флоранс осыпала ее лепестками целого букета фиалок.

Наконец Одетта справилась с сорочкой и, преклонив колени перед этим чудом природы, столь невиданным, что оно казалось шедевром искусства, погрузила нос и губы в густое руно, как пчела, хлопочущая над розой.

– Признаю себя побежденной, – заявила она, – ты не только по-иному прекрасна, ты гораздо красивее меня!

И, обвив Флоранс руками, она приподняла ее и, не отрывая от ее губ свои губы, повела в столовую.

Обнаженные, они вошли в этот зеркальный дворец, где тысячекратные отражения их прекрасных тел перемежались с отблесками люстр и жирандолей.

Переглянувшись, они обнялись, каждая преисполненная гордостью за свою собственную красоту и красоту своей подруги; взяв со стула две белоснежные, будто сотканные из воздуха прозрачные накидки: одну шитую золотом, другую – серебром, они уселись на вишневые бархатные подушки перед накрытым столом, где в графинах из тонкого стекла сверкало жидким топазом охлажденное шампанское, которое им предстояло отведать из одного бокала и еще много-много раз из губ возлюбленной.

ГЛАВА IX

Все началось с обычных знаков внимания, которые оказывают своим возлюбленным любовники: изысканно отрезанное крылышко фазана, окропленное лимонным соком; шато-икем, налитый в тонкий хрустальный бокал дрожащей от любовного трепета рукой; трюфель, тушенный в шампанском с корицей, самый темный и с самыми лучшими прожилками, предложенный после того, как развратные зубки уже надкусили его; сливки, съеденные из общей тарелки и одной ложкой; засахаренные персики, пурпурная сердцевина которых зияла на месте вынутых косточек, увенчали бутоны белоснежных грудей, напоминавших плоть персика, лишенного бархатистой шкурки, – все это перемежалось с пылкими поцелуями рук, плеч и губ. Наконец, обе поднялись, сбросив накидки; графиня, как богиня Помона, понесла фрукты в золотой плетеной корзинке, а Флоранс, точно вакханка, – пенящийся кубок с шампанским.

Обнявшись, обе приблизились к кровати. Рядом стоял ночной столик из белого мрамора – он представлял собой усеченную колонну, внутри которой пряталась изысканная вазочка из севрского фарфора. Графиня поставила на столик корзинку, Флоранс – кубок. Взглянув друг на друга, они словно искали ответ на вопрос: кто начнет первой?

– Ах, на этот раз, – проговорила графиня, – слава Богу, пробил мой час.

Видимо, притязания графини показались Флоранс вполне справедливыми: она молча прижала губы к губам графини и, одарив ее пылким поцелуем, покорно улеглась на спину, раскинув ноги.

На миг графиня застыла в немом восхищении перед странным телом, соединяющим и мужскую, и женскую привлекательность; взяв золотой гребень с бриллиантами, поддерживавший ее волосы за ужином, она соорудила из него диадему для этого милого божества, этой таинственной Исиды, которой, первой среди всех богинь, поклонялись, называя ее чудесным именем Урания.

Бриллианты и золото поблескивали, затерявшись в черном меху, где зубья гребешка увязли до самого основания, так и не достигнув отверстия, которое графиня так страстно хотела отыскать.

Тогда графиня встала на колени и, чтобы пышное украшение, которое она собиралась принести к алтарю, не мешало ей совершать благочестивый обряд в святилище, бережно положила бедра Флоранс себе на плечи, раздвинула густое руно, завешивавшее вход в пещерку, добралась до нижних губ, раскрыла их и будто очутилась у черного бархатного ларчика с розовой атласной подкладкой.

При виде таких нежданно раскрывшихся красот она с ликующим возгласом припала ртом к этому ларчику и стала покусывать и сосать клитор, тотчас напрягшийся от сладострастия. Немного поласкав его языком, она пожелала вознаградить подругу ласками еще более проникновенными и сладострастными, чем те, которые были получены ею самой от меня; однако тут ее радостные крики сменил возглас удивления: проход, который она рассчитывала найти свободным, оказался закрыт. Она отпрянула от преграды, менее всего ею ожидаемой, приподняла Флоранс и жадно всматриваясь в ущелье, недоуменно спросила:

– Как это понимать?

– Все очень просто, дорогая Одетта, – улыбнулась Флоранс, – я девственна, хотя, выражаясь поточнее, следовало бы признать: девственна я только наполовину.

– На какую такую половину?

– O, с моральной точки зрения, душа моя, данная поправка весьма существенна. Девственной следует назвать юную особу, которой не касались ни чьи-либо уста, ни чей-либо палец, даже ее собственный; она целомудренна, и ей неведомо наслаждение. Быть девственной наполовину означает познать и свою собственную ласку, и чужую – мужскую ли, женскую ли – и иметь выдержку сохранить в неприкосновенности девственную плеву.

– Ах! – радостно воскликнула графиня, – наконец-то я встретила женщину, не запятнавшую себя связью с мужчиной! О, даже не смею поверить в это, моя прекрасная Флоранс.

– Ручаюсь тебе в этом, – сказала Флоранс, – у меня, кстати, куда больше поводов для упреков – ты остановилась в самый неподходящий момент. Негодница, только я начала настраиваться!.. Не отвлекайся, любимая Одетта, и, если что-нибудь обладает еще чудесным даром удивлять тебя, подожди говорить мне об этом до того, как закончишь.

– Позволишь сказать хоть слово?

Флоранс нажала пальцем на свой клитор и стала нежно щекотать его, тем самым не давая температуре наслаждения упасть ниже нуля.

– Говори, – разрешила она.

– Итак, ты утверждаешь, что девственна только наполовину.

– Больше не утверждаю, поскольку ты, ленивица, вынуждаешь меня к действиям, из-за которых я рискую лишиться невинности.

– А мужчины, – продолжала графиня, чуть запинаясь, – случалось им посягать на твою честь?

– Ни за какие сокровища; ни один мужчина не видел меня обнаженной, ни один не дотрагивался до того, до чего сейчас дотрагиваюсь я.

– Ах, – воскликнула Одетта, – именно это я и хотела узнать!

И она набросилась на Флоранс, отодвинув ее палец и горячо прильнув к пылающей вагине – незатухающему очагу сладострастия, дарованному самой природой.

Флоранс даже вскрикнула от мощного напора ласкающих ее зубов; однако их тотчас сменил язык Одетты – он столь умело захватил инициативу, что, похоже, опасения Флоранс оказались не напрасными – никогда прежде она не была так близка к утрате второй половины своей девственности.

Флоранс сделала два открытия, первое: куда слаще ощущать себя добычей ненасытного рта, всесторонне вооруженного, чтобы разнообразить наслаждение, – нежно посасывающие губы, жалящие зубы, щекочущий язык, – нежели испытывать возбуждение просто от атакующего тебя пальца, сколь бы ласков и проворен он ни был; и второе: какая пропасть отделяет россиянку Денизу от парижанки Одетты.

Острота наслаждения вылилась у нее в пронзительный крик, со стороны могло показаться, что она стонет от боли; когда же графиня от поцелуев снизу перешла к ее рту, Флоранс чуть было не потеряла сознание.

– Ах, теперь моя очередь… – произнесла она слабеющим голосом.

Соскользнув в изножье кровати, она приняла позу раненого гладиатора. Графиня заняла ее место на кровати и ужом скользнула к голове Флоранс, все еще поникшей под бременем наслаждения.

– Да не поднять мне никогда головы, – прошептала та, – если хоть один мужчина видел и слышал то, что сейчас слышала ты!

В этот миг рыжий пушок графини, приблизившись, коснулся волос Флоранс.

Прекрасная актриса вздрогнула, крылья ее носа напряглись, приподнявшись, она открыла глаза, и рот ее очутился напротив вожделенного огненного букета.

Теперь, когда первые страсти немного улеглись, утомленная, но вовсе не пресыщенная Флоранс отдалась ощущениям более утонченным; она наградила благоухающие кустики нежным поцелуем – и перед ее взором раскрылись спрятанные в них сокровища любви, знакомые ей доселе лишь на ощупь.

У графини никогда не было детей, так что и губы ее, и влагалище сохранили безукоризненную свежесть и тот очаровательный бледно-розовый оттенок, который называют цветом «бедра нимфы». Флоранс раздвинула большие срамные губы, и тут ее внимание привлекла стоящая рядом корзинка с виноградом, персиками и бананами; взяв самый миниатюрный и самый яркий персик, она вставила его в малые срамные губы, наполовину прикрыв его большими губами.

– Что ты там творишь? – поинтересовалась Одетта.

– Позволь мне побыть садовницей и сделать тебе прививку. Ты не представляешь, как хорош персик в таком обрамлении; будь я живописцем, я изобразила бы этот плод, но не ради него самого, а ради оправы.

– Только бархатистая эта кожица, воспетая поэтами, сравнивавшими ее с женскими щечками, колется точно иголками.

– Потерпи чуть-чуть, я сейчас поправлю.

Серебряным ножом она очистила кожицу персика, которая – подобно тому сложенному вдвое лепестку розы, что всю ночь мешал уснуть изнеженному сибариту, – раздражала необычайно чувствительную слизистую оболочку графини, разрезала персик пополам, извлекла косточку и снова поместила в оправу.

– Совсем другое дело, – отозвалась Одетта, – приятно, прохладно. С ума сойти можно!

– О, жаль, тебе не видно!.. Половинка персика словно вросла в тебя, возвращая утраченную невинность. О, как я жажду отведать тебя, останови мои алчущие зубы, когда они станут рвать тебя на части.

Продолжая вдавливать половинку персика в большие губы, она прильнула ртом к розовой впадинке, образовавшейся на месте косточки, языком и зубами принялась углублять и опустошать углубление, смакуя нежный вкус; тем временем Одетта, распаленная движением персика, с невыразимым наслаждением

Вы читаете Роман о Виолетте
Добавить отзыв
ВСЕ ОТЗЫВЫ О КНИГЕ В ИЗБРАННОЕ

0

Вы можете отметить интересные вам фрагменты текста, которые будут доступны по уникальной ссылке в адресной строке браузера.

Отметить Добавить цитату
×