Ганка побежала вперед, чтобы по дороге еще раз заглянуть к сестре.
Она застала в избе несколько женщин. Веронка опять заливалась слезами.
— И чем же я заслужила такую вашу доброту, чем! — причитала она.
— Много уделить не можем, у самих нужда. А то, что принесли, бери, от всей души даем, — сказала Клембова, сунув ей в руки порядочный узелок.
— Ведь такое несчастье!..
— Люди не каменные, каждый горя хлебнул, понимает…
— И одна ты, без мужа, как мы все!
— Тебе сейчас горше, чем нам, — говорили женщины и клали перед Веронкой принесенные узелки. Сговорившись между собой, они принесли ей, кто что мог: гороху, ячменной крупы, муки.
— Родимые вы мои, хозяюшки дорогие! — всхлипывала Веронка, обнимая всех так горячо, что и они заплакали.
'Есть еще добрые люди на свете, есть!' — думала растроганная Ганка.
А тут пришла и жена органиста с караваем хлеба подмышкой и куском сала в бумажке.
Ганка, не дожидаясь, что она скажет, побежала домой, так как уже прозвонили полдень.
День был ясный, хотя и без солнца, воздух удивительно прозрачный. Высоко на лазурном небе кое-где стояли белые перистые облака, а внизу, как на ладони, видны были широко раскинувшиеся поля. Местами зеленели всходы, местами желтело жнивье, и, как стекло, блестели ручейки.
Громко заливались жаворонки, а от полей и лесов, из голубой дали плыл по всему миру живительный весенний воздух, теплый и влажный, пропитанный медовым запахом тополевых почек.
На улицах деревни копошились люди, убирая сучья и деревья, сломанные ветром.
Воздух был так неподвижен, что деревья, овеянные пухом первой зелени, почти не шевелились.
У костела на стенах и развесистых липах чернели несметные тучи воробьев, и оглушительное чириканье разносилось по деревне. А у тихой сверкающей глади озера кричали гуси, сзывая гусенят, и громко стучали вальками бабы, стиравшие в нескольких местах.
Везде кипела работа, люди шумно перекликались, суетились, в садах мелькали яркие бегали ребятишки.
Двери в сени и комнаты были раскрыты настежь, на плетнях сушилось только что выстиранное белье, проветривались постели, тут и там белили стены. Собаки воевали со свиньями, рывшимися в канавах, а коровы поднимали рогатые головы из-за оград и тоскливо мычали.
Много телег потянулось в местечко за покупками к празднику. А после полудня приехал на длинном возу старый торговец Юдка с женой и мальчишкой.
Они разъезжали от избы к избе, провожаемые яростным лаем собак, и редко Юдка выходил из избы с пустыми руками. Он не плутовал, как корчмарь и другие, платил хорошо и даже, если кому до нового урожая нужны были деньги, давал взаймы под небольшие проценты. Он был умный еврей, знал всех в деревне, знал, как с кем говорить, и то и дело тащил на свой воз теленка или четверть зерна. А жена его торговала отдельно, у кого покупала яйца и петухов, у кого — ощипанную курицу, у кого — кусок полотна. Все это она, впрочем, не столько покупала, сколько выменивала на всякие воротнички, ленты, тесемки, брошки и другие мелочи, до которых женщины такие охотницы. Свои товары она носила в большущей картонке, соблазняя щеголих.
Воз Юдки подъехал к дому Борыны, и Юзька влетела с криком:
— Ганусь, купи красной тесемки и краски для яиц! Да и нитки тоже у нас кончились.
— Завтра поедешь в город, там и купишь все, что нужно?
— Вот и хорошо! В городе, пожалуй, дешевле, там не так обжулят, — уверяла Юзька, обрадовавшись, что поедет в город. Она, уже не дожидаясь приказания, выбежала к торговцам, крича, что ничего не надо и ничего не продают.
— Да загони кур, а то какая-нибудь попадет к ним на воз! — крикнула ей вслед Ганка, выйдя на крыльцо.
Во двор зашла солдатка Тереза, словно спасаясь от еврейки, которая что-то кричала ей.
Тереза вбежала за Ганкой в комнату, красная, смущенная до такой степени, что слова не могла вымолвить. Чем-то она была сильно расстроена, даже слезы блестели на ее длинных ресницах.
— Что с тобой, Терезка? — спросила Ганка с любопытством.
— Эти мошенники дают мне только пятнадцать злотых, а юбка шерстяная, совсем новая! Что делать? Деньги мне дозарезу нужны!
— Покажи-ка… А много ли просишь? — сказала Ганка, большая охотница до всяких нарядов.
— Да уж самое меньшее тридцать злотых! Юбка новехонькая, целых шесть с половиной аршин. На нее пошло больше четырех фунтов самой чистой шерсти… и красильщику я заплатила.
Она развернула юбку, и словно радуга засияла в избе, переливаясь такими яркими красками, что хоть глаза зажмуривай.
— Красота! Эх, жалко… да что делать, самой к празднику деньги понадобятся. Может, подождешь до Фоминой?
— Где там, мне деньги сейчас нужны!
Тереза торопливо сложила юбку и отвернулась, словно стыдясь чего-то.
— Может быть, войтова жена купит… у них деньги водятся.
Ганка опять принялась рассматривать юбку, примерять, но, наконец, со вздохом сожаления отдала ее Терезе.
— Хочешь мужу денег послать?
— Да… жалуется, что трудно ему там… Ну, оставайтесь с богом!
И чуть не бегом выбежала из избы, а Ягустинка, растиравшая в лохани картофель для свиней, громко расхохоталась:
— Ишь, как бежит, чуть юбок не потеряла! Сконфузила ты ее: деньги-то ей нужны для Матеуша, а не для мужа.
— Так она с ним водится? — удивилась Ганка.
— Господи, ничего-то ты не знаешь, словно в лесу живешь!
— Откуда же мне знать?
— Да ведь Тереза каждую неделю бегает в город к Матеушу и, как собачонка, целый день караулит у тюрьмы. Носит ему, что только может.
— Побойся бога! У нее свой мужик есть!
— Есть, да далеко, на военной службе, и вернется ли еще, бог весть. Бабенке одной скучно, а Матеуш близко, под рукой, и орел парень! Отчего же ей не побаловаться?
Ганка не отвечала, глубоко задумавшись. Она вспомнила Антека и Ягну…
— А когда Матеуша забрали, она с его сестрой, с Насткой, подружилась, даже живет у них теперь, вместе в город ездят: Настка как будто брата навещать, а больше для того, чтобы Шимек ее не позабыл.
— И все-то ты знаешь!
— Ведь у людей на глазах все делают, глупые, так как же не знать! Вот продает последнюю юбку, чтобы Матеушу праздник справить! — насмешливо отозвалась Ягустинка.
— Ох, ох, чего не бывает на свете!.. И мне надо бы к Антеку съездить.
— Где же в твоем положении в такую дорогу пускаться! Еще расхвораешься… Не может разве Юзька поехать или кто другой?
Ягустинка чуть не назвала Ягну, но вовремя прикусила язык.
— Нет, сама поеду! Бог даст, ничего со мной не случится, Рох говорил, что на праздник будут к нему пускать. Поеду!.. Да вот что, Ягустинка: пора бы окорока переложить!
— Пожалуй, не мешает — третий день солятся. Сейчас пойду.
Она пошла в чулан, но быстро вернулась смущенная и объявила, что половина мяса исчезла.
Ганка бросилась в чулан, за ней — Юзька, и обе в ужасе остановились перед кадкой, теряясь в догадках, куда могло деваться мясо.
— Это не собака: сразу видно, что ножом отрезали… Чужой вор унес бы все, а не два-три фунта…
