буквально на ходу. По концам с разбегу бросились в нее гребцы, последним спрыгнул Нахимов. Именно ему было доверено спасение товарища. Один раз в своей жизни в подобный шторм Нахимов уже рисковал своей жизнью, спасая матроса, то было еще на «Крейсере» в кругосветном плавании. Тогда к матросу не поспели, но, может, повезет на этот раз…
— Осторожней, Павел! — кричит ему, свесившийся за борт Лазарев. — Заходи с наветра!
— Знаю! — машет рукой Нахимов. — На весла! Навались! Зарываясь в разводьях пены, то появляясь, то исчезая среди
волн, шлюпка устремляется к погибающим.
— Два-а-а! Раз! Два-а-а! Раз! — хрипло кричит гребцам лейтенант, сжимая рукой румпель руля.
Нахимов тревожно вглядывается вдаль: не мелькнут ли среди волн головы мичмана и матроса?
— Вижу! Вижу! Вот они! — внезапно кричит впередсмотрящий. — Господин лейтенант, берите левее!
Теперь едва держащихся на воде людей видит и сам Нахимов.
— Поднажмите, братцы! — обращается он к гребцам. — Еще чуть-чуть осталось!
Но матросов и не надо подгонять. Они и так из последних сил рвут на себя весла. Внезапно шлюпка со всего маху врезается в набежавшую волну. Ее отшвыривает в сторону, но твердая рука рулевого снова и снова направляет ее к намеченной цели.
Вот уже до Домашенко с матросом рукой подать. Видно, как мичман пытается поддержать на плаву обессиленного товарища. Домашенко что-то кричит, но ветер уносит его слова и ничего не слышно. Все ближе шлюпка! Вот-вот люди будут спасены!
Но судьба распорядилась иначе. Когда до мичмана с матросом оставалось каких-нибудь пять-шесть саженей, очередная волна накрыла несчастных с головой. Больше их уже не видели…
Более часа кружила на месте гибели товарищей шлюпка. До боли в глазах вглядывались: а вдруг где вынырнут? Но тщетно: море редко выпускает свои жертвы обратно…
Согнувшись под ветром, беззвучно плакал в бессилии Павел Нахимов, слез своих не стесняясь. Да и трудно было отличить их в такую пропасть от штормовых брызг.
Благородный подвиг Домашенко потряс всю эскадру. Поднимая поминальный стакан, контр-адмирал Гейден сказал:
— Старик Сенявин был бы счастлив этим подвигом! Вот уж воистину Домашенко отдал жизнь за други своя! Пусть же будет ему пухом дно морское!
Друзья «азовцы» переживали гибель товарища особенно тяжело. В тот день, запершись в каюте, лейтенант Нахимов писал в далекий Архангельск Рейнеке о смерти их общего товарища: «О, любезный друг, какой великолепный поступок! Какая готовность жертвовать собой для пользы ближнего! Жаль, очень жаль, ежели этот поступок не будет помещен в историю нашего флота…»
Забегая вперед, можно сказать, что «азовцы» так и не забыли подвиг своего товарища. Едва позади остались последние мили средиземноморского похода и корабли бросили свои якоря в кронштадтский грунт, офицеры «Азова» немедленно собрали деньги на памятник Домашенко. Решение кают-компании «Азова» о сооружении памятника одобрил и Николай I, сам приславший для этой цели некоторую сумму. Тогда же распорядился он и о назначении «приличествующей пенсии» матери и сестре Александра Александровича Домашенко.
А вскоре в Летнем саду Кронштадта был открыт и скромный обелиск Надпись на нем гласила: «Офицеры «Азова» любезному сослуживцу, бросившемуся с кормы корабля для спасения погибающего в волнах матроса и заплатившему жизнью за столь человеколюбивый поступок».
Но все это еще впереди, а пока эскадра, приспустив в знак траура по погибшим флаги, продолжает свой путь в неведомое.
Русских моряков ждут впереди долгие годы боевой страды, походы и крейсерства, впереди у них еще самое главное — пламя и слава Наварина!
Его жизнь, как и служба, была недолгой, но подвиг остался в истории Отечества навсегда… Службу свою матрос Шевченко начал в Севастополе на линейном корабле Черноморского флота «Ягудиил». Надо ли говорить, какова матросская доля… Шевченко же был марсовым, его место на самой верхушке мачты, у проносящихся мимо туч. В дождь и в снег, в ветер и в шторм — всегда первым взбирался по обледенелым вантам Игнатий. Сам командующий эскадрой вице-адмирал Нахимов за лихость и молодечество жаловал его рублем серебряным
С началом Крымской войны «Ягудиил» нес крейсерскую службу, прикрывая русское побережье, а когда англо-французские войска высадились в Крыму и осадили Севастополь, поддерживал защитников города огнем своей артиллерии. Матросов «Ягудиила» по бастионам не распределяли, зато почти ежедневно команду строили на шканцах и выкликали охотников в ночные вылазки. Далеко не все возвращались на корабль, однако каждый раз от желающих отбоя не было… Среди тех, кто не пропускал ни одной вылазки в стан неприятеля, был и матрос Игнатий Шевченко.
…19 января 1855 года вскоре после обеда на «Ягудииле» команде сыграли большой сбор. Дежурный офицер, как всегда, записал желающих в ночной поиск Возглавить его в тот раз было поручено известному храбрецу и любимцу матросов лейтенанту Николаю Бирилеву.
В десятом часу вечера отряд охотников стал потихоньку выдвигаться к нашим передовым позициям Командир третьего отделения севастопольской обороны контр-адмирал Панфилов вызвал к себе Бирилева.
— Вот что, Николаша, — сказал он ему ласково, — сегодня надлежит тебе со своими молодцами занять передовые французские ложементы, срыть их в сторону неприятеля и, оставив на них стрелков, отойти. Для работ земляных даю тебе рабочих. — Контр-адмирал перекрестил Бирилева. — Ты у нас везучий! Желаю, чтобы фортуна не отвернулась и на сей раз!
Вскоре охотники залегли за передовыми редутами в ожидании начала вылазки. Но команды все не было, Бирилев медлил. В небе предательски светила луна, и лейтенант боялся быть обнаруженным до времени.
Игнатий Шевченко коротал время рядом со своими дружками Дмитрием Болотниковым и Петром Кошкой. Не раз и не два участвовали они в подобных вылазках, не раз выручали друг друга в минуты смертельной опасности. Дабы согреться на холодном январском ветру, курили друзья глиняные трубки.
— Сегодня непременно удача будет! — делился своими мыслями рассудительный Болотников. — С Бирилевым всегда так!
— Всем хорош наш лейтенант, только уж горяч бывает без меры. Под пули так и лезет! — отозвался Петр Кошка.
Шевченко некоторое время отмалчивался. Затем молвил, выбив табак из трубки:
— Такое его дело командирское — всегда поперек других быть! А наше матросское — от всяких напастей его уберегать!
— Эй, кто здесь охотники? — кричал, пробираясь меж гревшихся у костров солдат и матросов, какой- то унтер. — Выходи строиться!
Бирилев еще раз глянул на небо. Оно было в сплошных тучах. Глянул на часы. Стрелки показывали третий час ночи. Пора!
— Ребята, — обратился к матросам лейтенант, когда те построились, — фронт не нарушать! Идти локоть в локоть, и чтобы тихо! Фуражки долой!
Быстро, истово крестились.
— С Богом! Вперед, марш!
Двинулись. Вышли на ничейную полосу. Вокруг было тихо. Но вскоре где-то раздался выстрел, второй, третий… Взвилась ракета…
— Завидели, окаянные! — обернулся к Кошке шедший впереди Шевченко. — Теперь не отлипнут!
— Живее, живее! — торопил Бирилев. Скорым шагом миновали Сахарную Головку — гору, служившую ориентиром во время вылазок. Теперь впереди французские траншеи. Здесь было тихо, только перекликались между собой замерзшие на ветру часовые да где-то в глубине трубили дозорные горны.
Подошли под неприятельские ложементы. Вот они, на горке!
— В колонну! — Громким шепотом скомандовал Бирилев. — Ружья на руку! Вперед!
