Я озлоблен был... На всех...

Все наши через это прошли... Но не все так озлобились, некоторые просто пугались... А я не пугался... И чечен этим озлобливал...

* * *

Я даже тогда озлобливаюсь, когда вспоминать это начинаю... Как сейчас...

Озлобливаюсь? А кто это знает, кроме меня самого? Кто знает, что я озлобливаюсь?.. В самые нервные моменты... Вот... Я озлоблен... Зеркало, однако, показывало мне спокойное, чуть насмешливое лицо, которое трудно смутить пистолетным стволом. Даже стволом пистолета с глушителем... И желтые волчьи глаза не мигали перед страшным черным отверстием, в котором живет быстрая огненная смерть. Женщинам мои глаза нравятся... Женщины любят жестокость, хотя часто называют ее простой жесткостью и мужественностью... Настоящий, дескать, мужчина, раритет в нашей повседневности, когда кругом всякая «голубизна» оскорбляет женские желания... И я, склонности к скромности никогда не испытывая, согласен с ними... И даже значение этому придаю... Пожалуй, даже соглашусь, если мне скажут, что женщины – это моя слабость. Не любовь, а просто слабость. И я люблю, когда любят меня, но не больше... Большего – обязательств, обещаний, замаскированной надежды, всего этого я стараюсь избегать и никогда им ничего не обещаю. Хотят любить, пусть любят. Я согласен. И это максимум того, что я им разрешаю. Но я всегда хочу выглядеть перед женщинами красиво, даже при прощании... С женщинами мне бывает хорошо, я с ними расслабляюсь... Но даже и они никогда не видят моей озлобленности, хотя считают себя более чуткими, чем мужчины, существами.

Там, в горах, чеченам, что издевались надо мной и над другими несколько месяцев, озлобленность показывать было можно и нужно, потому что они мечтали меня этой озлобленности лишить, и, может быть, поэтому не убивали, как убили тех двух контрактников... Сейчас, когда уже чуть больше двенадцати лет прошло, я озлобленность глубоко прячу, я в любой обстановке привык быть обаятельным и привлекательным, умело управляя своим лицом... И особенно тогда, когда меня разозлят, потому что я этого не прощаю... Злобы моей уже много лет никто не видел...

Ее люди только чувствовали, когда я ее проявлял...

Владеть собой – это главное, что должен уметь делать мужчина! Все остальное приложится. И успех в жизни ждет только того, кто собой умеет владеть в любой ситуации... Кто зол и безжалостен... Кто силен... Время такое, волчье...

* * *

На прошлой неделе ментовский старший лейтенант Васька, мой друг детства и одноклассник, тоже обосновавшийся ныне в Москве, позвонил мне на мобилу и попросил помочь ему с переездом на новую квартиру. Он квартиру купил... Двухкомнатную... Отказать Ваське я не мог, тем более что здоровьем не обижен и потаскать мебель для меня – зарядка... Потом, когда старенькую мебель в квартиру затащили, когда жена Васьки приготовила что-то, спотыкаясь на малюсенькой кухне о не разложенный по полочкам и шкафчикам хлам, все мы, кто вызвался Ваське помочь – а все остальные были ментами, сослуживцами виновника переполоха, – сели за стол и выпили... Прилично, помню, выпили... Васька начал хвастать... Он всего за два года накопил на квартиру, хотя раньше вынужден был с женой и ребенком жить вместе с родителями жены. Васька рассказывал, как он работал сутками, сразу в трех местах помимо службы, брал лишние дежурства, как он вертелся, как он во всем отказывал себе, жене и даже ребенку, чтобы только купить эти тесные панельные стены...

Я слушал, слушал лучшего друга детства, и вдруг такая злость меня охватила... Неуемная... Такая злость, что мне стоило неимоверных усилий похлопать Ваську по плечу и сказать ему банальное и сакраментальное:

– Ты у нас молодец... Всего в жизни сам добиваешься... А надо было просто больше взяток брать...

Я даже не сказал просто, что надо взятки брать... Я сказал именно «больше взяток»... Васька не смутился, из чего я сделал вывод, что он еще чином на хорошие взятки не вышел, а на мелких разве заработаешь на квартиру...

Но я бы сам от такой жизни просто застрелился...

Я тоже всего в жизни добиваюсь сам, только живу не так, как Васька... И один занимаю трехкомнатную квартиру в элитном доме...

* * *

А большое зеркало я себе все же куплю... Мне нравится смотреть в зеркало и видеть себя то с одного бока, то с другого... Плохо только, что я люблю наставлять на свое зеркальное отображение пистолет... Иногда и пистолет с глушителем... И каждый раз вспоминаю...

Я даже знаю корни этого воспоминания, как знаю корни своей любви к зеркалам...

Они оттуда растут, из чеченского зиндана[2]... И уже никогда мне от этих корней не оторваться... Я там думал о зеркале... Я не видел себя со стороны, хотя на ощупь знал, что моя разбитая, покрытая коростой физиономия может внушать только жалость. А это злило меня больше всего... И зеркала хотелось... Хотелось посмотреть на себя, чтобы знать, что я не жалок, что я не смешон, что я зол и опасен...

Зеркало в зиндане чеченами предусмотрено не было... А сам я там возможности не имел зеркало купить и установить. Зато могу себе позволить это здесь... А если захочу, то и не одно зеркало, много зеркал... Хоть все стены обширной ванной комнаты закрою зеркалами... И все они будут из толстого стекла, и покрыты будут серебряной эмульсией...

* * *

Телефонный звонок не позволил мне окончательно решить главный вопрос жизни на современном ее этапе – каким будет мое зеркало или зеркала, если их будет много. А я ко всем жизненно важным вопросам отношусь серьезно. И потому, отыскав трубку в дальней комнате в кресле рядом с письменным столом, я ответил раздраженно:

– Слушаю...

– Сыно-ок... – издалека раздался голос матери и заставил меня поморщиться. Я уже по голосу понял ее состояние и готов был нос зажать, чтобы телефонная трубка не донесла до меня запах сивушного самогона.

– Что тебе?.. – это я вместо «здравствуй». «Здравствуй» говорить матери нельзя, иначе она обнаглеет и пожелает на шею сесть. Она тоже мое настроение чувствовать умеет и знает, когда и как подмазаться...

– С Новым годом, сынок...

Вовремя вспомнила! Или после Нового года только проснулась?..

– После Нового года уже две с лишним недели прошло...

– Я дозвониться тебе никак не могла...

Можно подумать, что она пыталась... Они с отцом если и выходили из дома, то только к соседке тетке Валентине за самогонкой. Да и то отец едва ли ходил... Мать обычно гнал... Тетка Валентина самогонку делает такую, что этой отравой можно клопов морить... И потому у нее покупают только те, кто живет рядом и на другой конец деревни за хорошим самогоном дойти не может. Я, грешен, в хорошем настроении пребывая, перед Новым годом послал родителям пять тысяч «деревянных»... Похоже, кончились, иначе мать не позвонила бы...

– Что ты хочешь?

– Сынок, скоро опять праздник ведь...

– Какой?

– Крещение... Морозы обещают, а у нас дров нет... – мать не решилась сказать, что праздник хотела бы отпраздновать, но не на что, и потому про крещенские морозы вспомнила.

– А у меня собственного леса нет... Негде мне дрова рубить...

Нынешняя зима такая, что дрова, похоже, и не понадобятся никому... Ну, может, на Крещение дождь в снег перейдет, но это зиму менее противной не сделает...

– Может, поможешь как-то, а то у нас отец уже не ходит...

Начинается обычное нытье...

– Что, мне приехать, дров нарубить?

Мать злобного ехидства не слышит.

– Отец совсем плох стал...

– Я пришлю денег... – пообещал я с идущим из глубины души вздохом и почесал себе висок глушителем пистолета. Глушитель сам к виску тянулся, и от голоса матери палец готов был на спусковой крючок нажать. Правда, предохранитель в положение стрельбы я не опускал...

– Спасибо, родной...

Матери только этого и надо было. Это единственная цель ее звонка... Говорят, самогонка в последнее время подорожала – инфляция...

Как из дома выйду, заеду на почту – перевод отправлю...

Иногда я сам думаю: люблю ли я отца с матерью? Наверное, все же люблю, хотя всегда груб с ними, хотя раздражают они единственным своим желанием – получить с меня деньги и как можно скорее пропить их...

Они считают, что именно для этого меня и растили...

* * *

В маленькой комнате у меня зеркало тоже есть – дверь в кладовку зеркалом закрыта. Правда, в этой комнате всегда теневые шторы задвинуты. Шторы красные. Утром в комнате красиво. Воздух становится красным, потому что окно на восток выходит, солнце встает и пытается сквозь стекло пробиться в комнату, чтобы в зеркало посмотреться – дверь в кладовку как раз напротив окна. Летом окно открыть можно и солнце побаловать, но в середине января этого лучше не делать. Да и погода нынешней слякотной зимой не солнечная...

В полумраке пистолет, наставленный в зеркальное отражение, выглядит более грозно, чем при ярком освещении в ванной комнате. Автомат вечером выглядит совсем не так... Даже если он в руках чеченского боевика... Тогда, к концу плена, я совсем перестал бояться их автоматов, точно так же, как и их побоев... И мозоли на руках превратились в жесткие наросты. Это не мешало тренированно выкапывать себе очередную могилу...

* * *

...– Младший сержант Онуфрие-ен-н-нко-о-о... – в конце моей фамилии звучание обычно поднималось до львиного рыка. Этому уроду, нашему командиру роты капитану Петрову, ужасно нравилось так зычно мою фамилию произносить. И обязательно хохотнуть потом, радуясь собственной дури.

Я сейчас иногда смотрю по телевизору профессиональный бокс, и часто на боях представление боксеров проводит какой-то знаменитый их спецведущий... Баффер, кажется... Он точно так же в микрофон орет, как капитан Петров. Но этот Баффер свою манеру представления запатентовал, и если кто-то желает повторить ее, обязан патент купить. Говорят, покупают... Петрову, дураку, тоже следовало запатентовать свой рык... Тогда он мог бы и с Баффера денежки содрать... И с других офицеров... У нас среди офицеров дурь популярностью пользуется...

Звание младшего сержанта мне дали после окончания учебки. Полгода натаскивали. Но когда после учебки в часть приходишь, даже младшим сержантом, все равно «молодым» остаешься, поскольку службы, как считалось, пока не нюхал... И приходится нюхать... И от «стариков», и от «дедов», и от офицеров...

Не так страшен черт, как его малюют, конечно... Перед армией невесть чем пугали, а здесь было терпимо... Для большинства. И я, впрочем, терпел, хотя мне было легче, чем другим... Наши «старики» и «деды» моего взгляда не выдерживали. Я уже тогда знал, что, если долго кому-то в глаза смотрю, чуть голову опустив так, чтобы под зрачком полоска глазного белка была видна, мой взгляд мало кто выдержать может. Люди его пугаются и глаза старательно отводят... Я именно так на «стариков» и на «дедов» смотрел. Меня почему-то уважать стали. Хотя не баловали... Но тогда я еще не был злым... Добрым я никогда не был, но

Добавить отзыв
ВСЕ ОТЗЫВЫ О КНИГЕ В ИЗБРАННОЕ

0

Вы можете отметить интересные вам фрагменты текста, которые будут доступны по уникальной ссылке в адресной строке браузера.

Отметить Добавить цитату
×