образ передо мной.
Глаза щипало, а его лицо оставалось расплывчатым, сколько бы я ни моргала, но это не значило ровным счетом ничего, ведь я была уверена: он здесь. Я могла ощущать его, присутствие Эдварда тотчас же успокоило и обнадежило меня, несмотря на прежние сомнения.
Прошло целое мгновение – и он повернул голову, соединяя наши взгляды. Его глаза были яснее всего остального – два поразительно ярких изумруда, прорезающих туман.
– Б…ь! – сказал, словно выплюнул, посылая холод по моему телу.
Видение расплывалось еще больше, и я чаще заморгала, изо всех сил стараясь остаться в сознании, поскольку темнота вновь подступала.
– Черт возьми, tesoro, ты дьявольски меня напугала!
– Эдвард? – прошептала я, вздрогнув от сухого жжения в горле.
Будто в нем разыгрался огонь, и во рту пересохло.
– Ага, это я. Сказал же, что в лепешку разобьюсь, но найду тебя. Я ни за что не собирался сдаваться. Я дал слово. Sempre…
Я подумала, что вижу отблеск слезинки на его щеке и попыталась убрать ее, в груди отдавалась болью тоска по нему, но я была слишком истощена, чтобы шевельнуться. Эта попытка забрала последние капли энергии, и все вокруг вновь начало скрываться в тумане, рука упала. Мысли путалась, я не могла думать ясно, слишком пораженная происходящим. Картинка перед глазами дрогнула и исказилась, звуки смешались, словно я вновь падала во тьму.
– Счастливого Нового года, – прошептала я, ничего не соображая; и закрыла глаза, пока его смех эхом отдавался по комнате.
Я попыталась улыбнуться в ответ, но онемела от ощущения пробежавшей по спине молнии. Эдвард в панике кричал, пока я вновь погружалась в бессознательность.
Я не знала, как определить, сколько прошло времени, пока я отсутствовала – возможно, часы или дни, или даже месяцы, но в одном я была уверена – я никогда не оставалась одна. Я слышала смутно знакомые голоса, иногда ощущала их присутствие, когда выныривала на поверхность, но все ускользало от меня так же быстро, как и приходило. Я снова начала думать, правда ли я видела Эдварда, я спрашивала себя, не был ли он плодом моего воображения. У меня было несколько галлюцинаций, забытые воспоминания появлялись и смешивались в нереальные композиции, которые просто не могли быть настоящими. Я вела в уме разговоры с людьми, которые погибли, чувство дежа вю накрыло меня, когда я переживала отрывки из своего детства. Я боялась, что и он тоже был просто сном, что он не приходил за мной, я боялась того, что увижу, наконец, открыв глаза… если я когда-нибудь их открою.
Медленно ко мне начал возвращаться здравый рассудок; эти моменты просветления, похоже, были реальными – из-за боли. Обычно я ничего не чувствовала, кроме странного покалывания в конечностях, но иногда тело пронзала сильная боль, вырывающая меня из снов. Такое случалось все чаще, и, несмотря на свои мучения, я ждала этого. Я все еще была жива, и это радовало. Каким-то образом мне удалось продержаться.
Однажды мою дрему пробил странно знакомый шум, который отвлек от боли, я начала бороться с тьмой. Когда мне, наконец, удалось открыть глаза, я тут же поняла, что нахожусь в комнате без света. Очевидно, была ночь, и мне не удавалось разглядеть ничего, кроме силуэта в нескольких шагах от меня. Я поняла, что это и есть источник звуков, и я попыталась узнать этого человека, но тут же застыла от удивления, когда она повернулась ко мне лицом.
– Клара! – недоверчиво прошептала я, думая, что это лишь иллюзия, потому что ее не может быть тут.
Она последняя, кого я ожидала увидеть, и я задумалась, а жива ли я еще.
– Изабелла! – выдохнула она, подбегая ко мне.
Я уставилась на нее, считая ее очередной галлюцинацией. Что теперь реально? Я попыталась сесть, но вскрикнула от усилившейся боли.
– Больно, – прошептала я, когда слезы брызнули из глаз.
