Я взглянул на него и увидел смущение на его лице.
– Я сказал Изабелле, чтобы она дала тебе время.
– Почему ты сказал ей это? – спросил я нерешительно.
Он вздохнул и покачал головой.
– Я никому не сказал, – выговорил он.
Я с облегчением кивнул.
– Она не знает, – тихо сказал я.
Он уставился на меня.
– Ты считаешь, что от нее это можно скрыть? Она потребует объяснений, а ты сам еще не решил, как к этому относиться, – сказал он.
Я вздохнул и провел рукой по волосам, морщась от чертовой боли в запястье.
– Я что-нибудь придумаю, что угодно. Но она ни в коем случае не должна, б…ь, узнать, что мама погибла, пытаясь спасти ее. Это ее, на хрен, уничтожит, особенно после той хрени, которую я сказал ей недавно, – ответил я.
С минуту он смотрел на меня, приподняв брови.
– Ты говорил с ней об этом? – тихо спросил он.
Я тоже смотрел на него, зная, что ему, черт побери, любопытно потому, что с ним я никогда не делился этим дерьмом. Просто я никогда, на хрен, не обсуждал это ни с кем, кроме нее.
– Я рассказал ей все, – пробормотал я. – И еще сказал одну чертовски жестокую чушь. Только вчера ночью она выказала беспокойство, что разрушила нашу семью, а я заявил, что все испортил тот, кто погубил мою мать. Я, б…ь, не знал, что это была она, о Боже! И она не должна узнать об этом, это убьет ее, ей будет намного больнее, чем мне сейчас.
Он вздохнул.
– И ты думаешь, что сможешь так поступить? Держать это в тайне от нее? – спросил он.
Я нерешительно кивнул.
– Я должен, – сказал я, чувствуя себя полным дерьмом из-за этого, но будучи уверен в том, что это правда.
Чувство вины от знания уничтожит Изабеллу, потому что она, без сомнения, будет, черт возьми, винить в этом себя.
– Знаешь, если тебе это поможет, то я уверен, что твоя тетя Эсме и Алек с удовольствием… – начал он.
Я прищурился, и гнев вспыхнул с новой силой.
– Даже, на хер, не думай об этом, – отрезал я, подавшись вперед так быстро, что чуть не уронил бутылку. – Она никуда, б…ь, не поедет!
Он замер, его глаза незначительно расширились.
– Я и не собирался предлагать тебе отправить ее куда-то, – сказал он. – Я хотел предложить тебе съездить куда-нибудь. Время лечит.
Я сухо засмеялся и покачал головой.
– Я не могу оставить ее. Я никогда, б…ь, не смогу оставить ее.
После моего безапелляционного заявления некоторое время мы просидели в тишине, ни один из нас не шевелился и ничего не говорил. В конце концов, он отвернулся к своему ноутбуку и снова принялся печатать, а я встал и вышел, не сказав ни слова. Нам больше нечего было сказать друг другу. После всего, что случилось, это было странно, но я почувствовал, что хотя бы в этот раз мы, наконец, поняли друг друга.
Я поднялся на третий этаж и притормозил в коридоре. Протянув руку, я схватился за ручку своей двери, и хоть это было неправильно и несправедливо по отношению к ней, но мне было нужно долбаное время, чтобы справиться с этим. Я не знал, что, на хрен, собирался сказать ей, как объяснить, не говоря правду, но я должен был придумать какой-то вариант. Я повернул ручку и замер, озноб пробежал по позвоночнику, когда из комнаты напротив я услышал тихий всхлип. Я закрыл глаза, этот звук проник в грудь,
