мать непередаваемыми способами, и считал, что клочок бумаги вдруг заставит меня все забыть? Что он может назвать меня дочерью, и радоваться моему будущему? Он никогда не хотел, чтобы у меня было будущее!
Эдвард сел в машину, продолжая ругаться, и поехал через деловую часть города в наш отель. Доехав, он проводил меня внутрь. Эсме ожидала в вестибюле, и прошла в номер вместе с нами, уговаривая Эдварда оставить меня и идти. Он колебался и хмурился, глядя на меня. Слезы свободно текли из моих глаз, и я постоянно шмыгала носом, так что понимала, что представляю собой ужасное зрелище. Он наклонился и вздохнул, стирая с моих щек слезы.
– Все будет прекрасно, Белла. Все будет хорошо. Я обещаю, – шепнул он.
Я улыбнулась.
– Я верю тебе, – ответила я.
Его губы сложились в ту самую великолепную полуулыбку, от которой мое сердце затрепетало.
– Хорошо, – сказал он, повернулся и ушел.
Эсме закрыла дверь и улыбнулась мне.
– Вытри слезы, дорогая. Сейчас не время плакать, время праздновать. Мы с тобой закажем обслуживание в номер и будем весь день смотреть кино, – тепло сказала она.
Я улыбнулась и ушла в ванную умыться, пока она заказывала для нас еду. Мы расположились и ели, смотря фильмы, которые Эсме назвала своими любимыми, типа «Красотки», «Блондинки в законе» и «Почти знаменит». Я изо всех сил пыталась уделить внимание происходящему на экране, но мысли продолжали разбегаться. Меня заполняли мысли о маме, мое потенциальное будущее рядом с Эдвардом изменялось и сливалось в будущее, где рядом будет мама. Жизнь, где она когда-нибудь сможет увидеть мою свадьбу с Эдвардом, где она сможет встречаться с внуками и наблюдать, как растет следующее поколение, в жилах которого течет и ее кровь.
Я представляла, какой жизнью мы могли бы жить рядом с Чикаго. Я не знала много об этом, но понимала, что там нет никаких пальм и, определенно, холоднее, чем в Калифорнии. Я предпочитала тепло, но я с радостью пожертвую такой мелочью ради Эдварда. Он заслужил, чтобы в его жизни присутствовала семья, и я никогда не захочу забрать у него это… особенно учитывая, как он боролся, чтобы дать мне мою.
Время пролетало, и, прежде чем я поняла, солнце уже село. Я заволновалась, куда пропал Эдвард, но верила, что он знает, что делает. Мы смотрели «Грязные танцы», и мои глаза закрывались сами собой от нервного истощения. Я задремала и проснулась от звука встревоженных голосов. Открыв глаза, я прямо перед собой увидела телевизор и заметила, что он молчит, а по экрану беспорядочно перемещаются черно-белые полосы. От замешательства я нахмурилась, но голоса продолжали звучать, и, к тому же, послышался всхлип. Я сильно запаниковала, и резко вскочила, неистово оглядываясь. Мой взгляд упал на Эдварда, застывшего на пороге, и тело затопил самый сильный страх, который я чувствовала за всю жизнь. От выражения его лица меня мгновенно затошнило.
– Где мама? – пробормотала я, и в груди лихорадочно заколотилось сердце.
Он смотрел на меня, и в отблесках телевизора я видела его панику. Я видела боль и страх. Его глаза остекленели от непролитых слез, и я точно поняла… в этот момент я точно поняла, что он ошибся.
Он нарушил обещание. Он обещал, что все будет хорошо, все будет прекрасно.
– Нет! – сказала я, ужаснувшись от вида его лица. – Нет, Эдвард! НЕТ!
Он нерешительно кивнул, с исказившимся от страдания лицом. Эсме всхлипнула и прикрыла рот, по ее лицу потекли слезы. Я задохнулась, мою грудь сжало, и я начала хватать ртом воздух, пытаясь дышать. Мои легкие, казалось, ослабели. Я не могла впустить в них воздух, и грудь начало жечь, словно внутренности горели в огне.
– О Боже, Белла, – сказал он, и его хриплый голос отразил душевное страдание.
Он быстро направился ко мне, и я отчаянно отдернула голову, пытаясь отстраниться от него.
– НЕТ! Ты обещал, Эдвард! – выдохнула я.
Я не представляла, что произошло, но точно знала, что все ужасно плохо.
