никто не звал их командовать армиями, крепостями, заседать в Боярской думе или возглавлять центральные ведомства. Во всяком случае, пока они не соглашались переменить свою веру на православие. Военно-политическая элита, как и прежде, состояла по преимуществу из русских. И, как уже говорилось, ничего не удалось добиться католическим миссионерам.
Что же касается родной «почвы», русской старины, то и от нее Федор Алексеевич отнюдь не оторвался. Многие склонности юного монарха выдают в нем твердую принадлежность старомосковской цивилизации.
Отец стремился привить Федору Алексеевичу собственную непобедимую страсть к охоте, издавна служившей московским правителям любимым развлечением. Тот, как видно, счел для себя приятной лишь одну сторону охотничьих забав: быструю езду, а значит, и лошадей.
Память о его благородном увлечении передавалась при дворе из поколения в поколение: «Как отец сего государя великий был до ловель зверей и птиц, так сей государь до лошадей был великий охотник, и не токмо предорогих и дивных лошадей в своей конюшне содержал, разным поступкам их обучал и великие заводы конские по удобным местам завел, но и шляхетство к тому возбуждал. Чрез что в его время всяк наиболее о том прилежал, и ничем более, как лошадьми хвалилися»[58]. Профессиональному коневоду Ивану Тимофеевичу Кондыреву Федор Алексеевич пожаловал думный чин окольничего.
Коневодческая склонность государя ничуть не противоречила старомосковским традициям. Наши правители всегда имели хорошо устроенные конюшни, много ездили верхом, а должность конюшего одно время была первой по чести среди всех боярских должностей. Третий монарх из династии Романовых просто показал особое рвение к коннозаводскому делу. Деды его и прадеды, знай они об этом, похвалили бы потомка.
Как знать, не оттого ли Федор Алексеевич сделался большим любителем поездок на лошадях, что хворь иной раз отбирала у его ног подвижность? Бывало, государь с трудом перемещался на своих двоих, бывало, ходил, опираясь на костыль… А окажется в седле, и что ему тяжелые глупые ноги? В седле он хорош, легок, молодцеват. Исчезают вся тяжесть и неуклюжесть его походки, видны лишь юная сила да искусство управлять лошадью. Добрый конь птицей летит под ним, ветер бьет в лицо, и горячая молодая кровь берет верх над горестным нездоровьем. Не потому ль и невесте, жадно всматривавшейся в него из чердачного окошка, показался царь на коне?
Так ли это, бог весть. Но в любом случае царская любовь к лошадям сослужила стране хорошую службу: уйдет Федор Алексеевич, а конские заводы после него останутся. Добрый прибыток державе!
Как и прежние государи — что Рюриковичи, что Романовы, — Федор Алексеевич регулярно ездил на богомолье. Эта его черта нимало не изменилась к поздним годам царствования. Здоров ли, не здоров ли, а государь постоянно посещал большие монастыри в столице и за пределами Москвы. Столь твердая приверженность к длительным богомольным поездкам говорит о сильном религиозном чувстве. Как видно, в нем Федор Алексеевич не уступал своему отцу — великому любителю посещать монастыри, а также наслаждаться хорошо выстроенным богослужением.
Да и выбор мест, которые стремился посетить молодой царь, во многом был определен предпочтениями Алексея Михайловича. Чаще всего Федор Алексеевич отправлялся в Троицесергиев монастырь, Александровскую слободу с ее Успенской обителью да Лукьяновой пустынью. Время от времени объезжал он целый куст монастырей, расположенных в Переяславле-Залесском и неподалеку от него. С первого года царствования навещал звенигородскую Саввино-Сторожевскую обитель — излюбленное место паломничества его покойного отца. Здесь поместили серебряную раку для мощей преподобного Саввы, созданную, как тогда говорили, царским «усердием».
Иной раз царь тратил на дальнее богомолье по полмесяца, а то и больше. Дальше Переяславля не забирался. Как видно, опасался расхвораться от долгого путешествия к великим северным светочам русского иночества — Кирилл о-Белозерской обители, Спасо-Прилуцкой и др. Ежегодно брел со всем великим крестным ходом, который устраивали у Новодевичьего монастыря 28 июня — в день празднования Смоленской иконы Божией Матери.
Лишь за несколько месяцев до кончины Федор Алексеевич рискнул длительной поездкой по тем монастырям, какие прежде не посещал. Добрался до суздальского средоточия святости и даже до ярославских обителей. Наверное, молил Бога о стремительно улетучивающемся здравии…
В смысле полной и безраздельной приверженности православию, любви к чинному быту монастырей, пристрастия к хорошему церковному пению государь Федор Алексеевич оставался таким же русским человеком, как и подавляющее большинство его подданных. Сын отца своего, отпрыск старомосковского боярского рода, он благоговел перед мощами святых, почитал церковные святыни, не мыслил себя вне Христовой веры.
И если хотел Федор Алексеевич что-нибудь «реформировать» в старинных обычаях русского православия, то, может быть, лишь одно. Он стремился придать более благозвучия пению хора, без коего не обходилось никакое богослужение. А на эту сферу еще со времен его отца оказывала все большее и большее влияние малороссийская музыкальная традиция, весьма полонизированная. Ее не отвергал даже патриарх Никон.
Вот удивительное воспоминание современного историка Александра Лаврентьева: «В шестидесятых годах одним из первых моих приобретений были пластинки с записью хоровой капеллы Юрлова. Те, кто знает музыку, наверное, помнят: это было практически единственное издание древнерусской музыки, сделанное в советские времена. Так вот, я там нашел хоровое сочинение… и композитор — царь Федор».
Действительно, у государя имелся вкус к музыке, а вместе с ним — желание обновить древнее пение, пришедшее к нам от греков и записанное «крюками». Он собрал большую коллекцию нотных рукописей[59], сочинил широко известное песнопение «Достойно есть». Царские нововведения прижились: «Яко же его величество и к пению был великий охотник, первое партесное и по нотам четверогласное и киевское пение при нем введено, а по крюкам греческое оставлено»[60]. Что ж, тут видно, как малороссийская певческая
