— Они пойдут прямо в школу, — сказал Хуанито. — Может быть, если ты посидишь дома и постараешься не попадаться на глаза…
— Сколько же можно сидеть дома? — оборвал его Тео. — Пятна-то будут сходить постепенно! Неужели ты думаешь, что ее можно будет прятать месяцами?
— Но они, наверное, через неделю-другую бросят искать. Ее же не надо прятать от своих? Только от них…
— Если меня не окажется в школе, они потребуют списки и выяснят, кто отсутствует. Уж если на то пошло, я предпочитаю, чтобы меня арестовали в школе. Стыдно-то будет не мне, а им! — храбро сказала Марипоза.
Но тем не менее она вся дрожала. Ей было страшно, очень страшно.
— А что, если попробовать средство, которым отбеливают холсты? — робко предложил Люс. — Может быть, пятна отойдут?
Эсперанса покачала головой.
— Это старинная растительная краска. Ее ничем не отмыть. Потому-то красильщики до сих пор ею и пользуются. Мой отец красильщик. Уж я-то знаю!
Тео медленно поднялся на ноги, не выпуская из своих рук худенькие, дрожащие, запятнанные пурпурной краской пальчики.
Глаза всех, напряженные и перепуганные, были прикованы к нему, и вдруг лицо Тео просветлело и стало спокойным. Он взглянул на Марипозу и улыбнулся.
— Придумал! Слушайте все! Не бойся, они не найдут тебя! — сказал он и потянул Марипозу за руки, подымая с колен. — До рассвета еще далеко. Времени хватит.
…Как только забрезжил рассвет, майор выглянул в окно. Он увидел серебристую спираль колючей проволоки, которая, как стерегущий змей, обвилась вокруг флагштока, и гордо реявший флаг-противник, которого ни убить, ни сослать, ни бросить в тюрьму, ни заставить замолчать. Скоро, конечно, флаг будет спущен. Прибить его к флагштоку мальчишка не смог — на это у него не было времени, а главное, нельзя было шуметь. Да, скоро флаг спустят! Вся беда в том, что он обязательно взовьется опять где-нибудь в другом месте. Так бывало всегда.
Вот уж год майор обыскивал домики в городишках Кипра — в погоне за динамитом и оружием, за нелегальной литературой, за людьми в бегах, — и с каждым разом это становилось для него, все неприятнее и унизительнее. Теперь ему предстояла охота за девочкой с запятнанным пурпурной краской лицом, которой удалось одурачить оторванного от семьи мальчишку-солдата. Майору не терпелось покончить с этой историей.
…Занятия в средней школе начались, как всегда, в восемь. В половине девятого майор явился туда в сопровождении сержанта и двух солдат. Из щепетильности он прошел к директору.
— Едва ли мне нужно объяснять вам причину моего появления, — сказал он. — Вы, несомненно, уже видели флаг над ратушей. На этот раз мы хотим наказать виновных в назидание остальным. Если вы допускаете детей на передовые позиции, то должны понимать, что сами подводите их под наказание. Что же касается нас, мы, безусловно, предпочли бы иметь дело с вами.
— Да. Это было бы, безусловно, лучше, — согласился директор. Очки на его классическом, орлином носу сидели косо. — Вы делаете то, что считаете своим долгом. Но ведь то же можно сказать и о детях. Вы желаете начать с малышей? Думаю, что пойманный противник не сделает вам большой чести…
Майору хотелось ответить поядовитее, но в сложившихся обстоятельствах подыскать иронический ответ было трудно.
— Я ищу девочку лет пятнадцати. Возможно, вы этого не знаете, но с некоторых пор мы стали применять специальные ружья, заряженные здешней растительной краской. Лицо и руки девочки должны быть в пурпурных пятнах. Я могу обещать вам, что коллективного наказания не последует.
— Пурпур! Благородный цвет — цвет свободы и траура, — сказал директор задумчиво. — Прекрасный выбор.
— В этом деле замешан еще и мальчик. Его труднее будет опознать. Но думаю, это не так важно. Как только мы возьмем девочку, он, по всей вероятности, объявится сам.
— Оказывается, вы успели изучить некоторые особенности нашего национального характера, — сказал директор любезно. — Хорошо. Значит, вы хотите посмотреть наши старшие классы? Я собрал их для вас в зале. Прошу!
Майор прошел через натертый вестибюль. Сержант и солдаты, чеканя шаг, последовали за ним. Директор широко распахнул дверь зала и отступил, пропуская вперед посетителей.
Майор переступил порог. Пятьдесят три юные головы, как одна повернулись к нему. Пятьдесят три пары темных больших византийских глаз ощетинились ему навстречу, как штыки, и он, чуть пошатнувшись, замер на месте, как будто налетел украшенной знаками отличия грудью на стальной частокол.
Он пришел сюда в поисках жалкой меченой одиночки, а перед ним стояло пиррово войско, которое умирает, но не сдается. Пятьдесят три тонких оливковых лица — все до одного! — были запятнаны от лба до подбородка роскошным пурпуром — цветом свободы и траура.
