По-матерински стонет чайка Над неоплаканной судьбой, И темень — кладбища хозяйка — Скрипит привратной щеколдой. Когда же невские буксиры Угомонит глухой ночлег, В лихой папахе из Кашмира Дозорит лавру человек. Он улыбается на Смольный — Отвагой выкованный щит, И долго с выси колокольной В ночные улицы глядит. И траурных касаток стая Из глуби кабардинских глаз Всем мертвецам родного края Несет бахметьевский приказ: Не спать под крышкою сосновой, Где часовым косматый страх, Пока поминки правят совы На глухариных костяках. По русским трактам и лядинам Шумит седой чертополох, И неизмерена кручина Сибирских каторжных дорог. У мертвецов одна забава — Звенеть пургой да ковылем, Но только солнечная пава Блеснет лазоревым крылом, — На тиховейное кладбище Закинет невод угомон, Буксир сонливый не отыщет Ночного витязя затон. Лишь над пучиной городскою,
