орден, даже не ограждавший своих обильных и просторных садов – столь велик был страх, внушаемый ими поселянам. Датчане не смогли уничтожить приорство, но после норманнского завоевания оно пришло наконец в упадок, и Генрих Третий, не встретив какого бы то ни было сопротивления, в 1261 году пожаловал им моего предка, Джильберта де ла Поэра, первого барона Эксгэмского.
О моем роде до этих времен ничего плохого не говорили, но тут произошло нечто странное. В хронике 1307 года кого-то из де ла Поэров назвали «богомерзким», в деревенских же легендах вообще не находилось ни одного доброго слова о замке, что поднялся на развалинах, оставшихся от приорства и храма. У очагов рассказывали истории жуткие, а еще более мерзкие из-за пугающей и туманной уклончивости.
И в них предки мои представали сущими демонами, рядом с которыми Жиль де Рец и маркиз де Сад показались бы невинными младенцами. Шепотком поговаривали, что семейство мое следует винить в постоянных исчезновениях жителей деревни в течение нескольких поколений.
Хуже всех прочих были, конечно же, сами бароны и их прямые наследники, все слухи по большей части относились именно к ним. Если вдруг наследник рода начинал обнаруживать хоть какие-то здоровые наклонности, он немедленно умирал – и нередко загадочным образом, – чтобы уступить место обычному отпрыску этой породы. Похоже, в семье отправлялся собственный культ, руководил им глава рода, который знакомил с ним только немногих посвященных. Принадлежность по большей части определялась характером, а не кровным родством, культ этот исповедовали иные из тех, кто вошел в семью со стороны. Леди Маргарет Тревор из Корнуолла, жена второго сына пятого барона, сделалась даже настоящим пугалом для детей всей округи, отпетой бесовкой и героиней весьма жуткой старинной баллады, еще не забытой возле границ с Уэльсом. Баллады же донесли до нас память о леди Мэри де ла Поэр: муж ее, которому помогла мать, убил новобрачную чуть ли не на другой день после свадьбы. Священник без колебаний отпустил грех убийцам, мало того – благословил их, узнав от них на исповеди такое, чего нельзя было открыть миру.
Все сказания и баллады – конечно же, представлявшие пример самого грубого суеверия, – безмерно отвращали меня. Особо раздражали эти постоянные упоминания моих предков в самом неприглядном виде. Вечные намеки на свойственные роду жуткие обычаи неприятным образом напоминали о скандале уже среди моих непосредственных предшественников – мой кузен, молодой Рэндолф Делапор из Карфакса, возвратившись с Мексиканской войны, ушел к неграм и сделался среди них жрецом вуду.
Куда в меньшей степени смущали меня россказни о стонах и вое, раздававшихся в голой, продуваемой ветрами долине у подножия известняковой скалы под приорством, о могильной вони, начинавшейся после весенних дождей, о визжащей белесой твари, о которую споткнулся конь сэра Джона Клейва однажды ночью посреди ровного поля, о слуге, посреди бела дня сошедшем с ума от увиденного им в приорстве. Все это были вещи призрачные, а я в те времена оставался еще закоренелым скептиком. Труднее было не считаться со слухами об исчезновениях крестьян – хотя, учитывая средневековые обычаи, и не следовало придавать им слишком большого значения. Излишнее любопытство влекло за собой смерть, и наверняка не одна отрубленная голова оказалась на стенах Эксгэмского приорства.
Иные из россказней были на диво живописными, и я даже пожалел, что в юности не слишком интересовался сравнительной мифологией. Например, уверяли, что легион демонов с перепончатыми крыльями каждую ночь правит шабаши в стенах аббатства, и присутствием этого легиона объяснялось изобилие простых овощей в обширных огородах. Но самым ярким было драматическое повествование о крысах – о бродячей армии гнусных мародеров, извергнутой замком три месяца спустя после обрекшей его на запустение трагедии, – армии тощих и голодных грызунов, истреблявших на пути своем все: домашнюю птицу, кошек, собак, свиней, овец и даже погубивших двоих несчастных, прежде чем пыл ее пошел на спад. Вокруг этого незабвенного похода и вращался отдельный цикл повествований о том, как распалось крысиное войско, опустошая дома, порождая ужасы и проклятье.
С такими-то сведениями приходилось знакомиться, пока я со стариковским упрямством завершал восстановление дома своих предков. Не следует заблуждаться: байки эти даже на миг не были способны образовать вокруг меня какую-то особую атмосферу. Но, с другой стороны, капитан Норрис и помогавшие мне антиквары неумолчно превозносили меня и поощряли. И когда через два года завершились работы, я взирал на огромные залы, их завешанные гобеленами стены, стрельчатые арки, островерхие окна и широкие лестницы с гордостью, полностью компенсировавшей немалые затраты.
Воспроизведены были все атрибуты Средневековья, новое хитроумно сплеталось со старым – уцелевшими стенами и основаниями. Жилище отцов моих вновь обрело жилой облик, и я уже предвкушал, как займусь искуплением дурной славы рода, закончившегося на мне. Теперь здесь можно было жить постоянно и доказать всем вокруг, что де ла Поэр – я снова принял исходное произношение – не обязательно является исчадием ада. Еще утешало меня, быть может, и то, что хотя на первый взгляд помещения Эксгэмского приорства имели средневековое обличье, но на деле были лишены всей старинной гнили… и призраков тоже.
Я уже говорил, что переселился туда 16 июля 1923 года. К числу домашних моих относились семеро слуг и девять кошек:
